PI: Как известно, в годы Русско-японской войны 1904 – 1905 годов либеральная общественность занимала по отношению к власти критическую позицию, не поддерживая ни цели войны, ни методы ее ведения, что стало одной из причин скатывания страны в Первую русскую революцию. В годы Первой мировой войны ситуация, казалось бы, сложилась принципиально иная: «патриотический консенсус» включал и либеральную оппозицию. Однако, как показывает в своей статье историк Федор Гайда, присоединение либералов к патриотическим настроениям, разделяемым всем обществом, по своим последствиям оказалось более губительным для России, чем их открытый критический настрой по поводу внешней политики власти в 1904 – 1905 годах.
***
В русско-японской войне 1904-1905 годов радикальные либералы заняли пораженческую позицию. Расчет был прост и объяснялся опытом Крымской войны: победа Японии принесет России внутренние изменения. Стратегия себя оправдала, но вскоре ее пришлось менять. Дело в том, что на пораженчестве можно было уехать очень далеко — хоть на станцию «Брестский мир», но только вот никак не получалось ехать долго. Пораженчество оказалось страшной силой, но, в отличие от красоты, не смогло стать силой мобилизующей. Под подобными лозунгами быстро объединялись уставшие от жизни в постылом отечестве рефлексирующие декаденты, но трудовой народ мог лишь деловито растаскивать по родным углам барское имущество или социалистическую собственность. А потом лишь удивляться, почему жизнь не наладилась.
По мере выдыхания революционного запала и стабилизации политической системы в ее новом «конституционном» виде патриотизм опять обретал привлекательность, но уже не мог быть отождествлен, как прежде, с «бюрократической казенщиной». Наиболее патриотично смотрелись октябристы — партия, для которой в правительственных кабинетах был написан третьеиюньский избирательный закон, но которая вовсе не собиралась быть правительственным придатком. Именно октябристы нащупали столь привлекательную для цензовой общественности стратегию «патриотической тревоги». С трибуны «господско-лакейской» III Думы они подвергали критике те ведомства, которые не контролировались премьером Столыпиным — военное, морское, а также Синод. Критиковать, разумеется, было за что, хотя и не только их. Однако критический настрой определялся политическим расчетом: ссориться с председателем правительства, благорасположенным к партии, резона не было, а распекать вышеуказанные ведомства не смог бы только ленивый. Подобная ревность оказалась весьма привлекательной для избирателя, позволяла поддерживать в тонусе его октябристские симпатии, которые на выборах можно было бы подкрепить дружественным административным ресурсом.
Октябристы активно заимствовали и зарубежный опыт. Последним писком международной моды стали младотурки: османская партия «Единение и прогресс» свой революционно-реформаторский настрой сочетала с патриотизмом и национализмом. Лидер октябристов Александр Иванович Гучков, совершив вояж в Стамбул, был очарован и воодушевлен турецкими начинаниями. Будучи председателем думской комиссии по военным и морским делам, Гучков объединил вокруг себя кружок офицеров — сторонников широких реформ в оборонной сфере, который и получил именование «младотурок». Сторонником тесных отношений с Гучковым оказался помощник военного министра генерал Поливанов. Сам военный министр Редигер, выступая в Думе, признал правоту гучковской критики. Однако подчинить военное ведомство парламентской комиссии не удалось: министр был сменен, а его преемник Сухомлинов «младотурок» разогнал, а Поливанова отставил. С этого времени Сухомлинов стал мишенью думской критики, а в период Великой войны именно его — а не, скажем, либерально настроенного главковерха великого князя Николая Николаевича — сделают главным ответственным за поражения русской армии.
В определенный период младотурецкий пафос захватил даже более левые, по сравнению с октябристами, круги. Сборник «Вехи», который почему-то традиционно относится к антиреволюционным манифестам, завершал панегирик Александра Изгоева, пропетый младотуркам, которые «смогли организовать национальную революцию и победить почти без пролития крови». Во втором издании кадет-публицист сформулирует свою мысль еще более последовательно: «С тех пор, как были написаны предыдущие строки, младотурки после восьми месяцев бескровной революции перешли во вторую стадию своей политической жизни. На них, как на творческую силу, напали и справа и слева. Так было всегда, во всех странах. Турецкие ахрары сыграли роль наших эс-эров и эс-деков. И если младотурки одержали победу и на этот раз, то только потому, что в их лице выступила национально-государственная творческая сила Турции. Конечно, и младотурки могут погибнуть под ударами обманутой темной реакционной массы и сепаратистов. Но их гибель — гибель Турции, и история младотурок была и вечно будет примером той нравственной мощи, которую придает революции одушевляющая ее национально-государственная идея». Таким образом, уже в 1909 году Изгоев блестяще соединил революционный и патриотический дискурс. Если в этой цитате поменять слова «Турция» и «младотурки» на «Россия» и «либералы», то подобный пассаж можно было бы вложить в уста любого кадета образца 1917 года. Не пришлось бы даже отказываться от фразы про «восемь месяцев бескровной революции».
Однако стоит вернуться к III Думе. У октябристской стратегии «патриотической тревоги» были и существенные издержки. Во-первых, градус критики приходилось повышать — иначе она переставала быть действенным политическим ресурсом. Во-вторых, формально не задевая Столыпина, она била выше — непосредственно по верховной власти. В результате уже в 1910 году это привело к тому, чего ранее в империи не водилось: личной ссоре монарха с собственным подданным — Гучковым. Этим фактом в значительной степени определялись последующие шаги Александра Ивановича — вплоть до поездки за царским отречением в марте 1917 года.
Александр Иванович Гучков – председатель III Государственной Думы (карикатура)
Резкое обострение ситуации на Балканах привело к повышению амбиций русских либералов. Летом 1912 года, в разгар предвыборной кампании в России, Гучков отправился на Балканы агитировать славян за вступление в войну против Турции. Щедрой рукой Александр Иванович раздавал турецкую Македонию как сербам, так и болгарам, обещая всем военную помощь России. Гучков признавал, что война на Балканах могла обернуться общеевропейским конфликтом [ref]Грядущее… (Из беседы с бывшим депутатом) // Русские ведомости, 25 июля 1912 г.[/ref], но совершенно этого не опасался. «Наша теперешняя полуготовность уже не та полная беспомощность, что была перед третьей Думой» [ref]Партия «Союз 17 октября». Протоколы съездов, конференций и заседаний ЦК. 1905-1915 гг. В 2 т. М., 1996-2000. Т. 2. С. 375.[/ref], – заявлял октябристский лидер, выставляя думские заслуги в деле повышения обороноспособности на первое место. Вступая в войну в условиях «полуготовности», правительство оказалось бы в заложниках у оппозиции — и усилия последней были направлены именно на это. Четче всего это сформулировал на заседании кадетского ЦК Петр Струве: «Кризис внешней политики мог бы стать исходной точкой для перестройки всей нашей внутренней политики»[ref]Протоколы ЦК и заграничных групп конституционно-демократической партии. В 6 т. М., 1994-1999. Т. 2. С. 103.[/ref]. Несколько позднее он уже напишет о необходимости захватить Проливы, а также призовет укреплять российские позиции на Балканах и не бояться войны с Австро-Венгрией[ref]Струве П. Балканский кризис и исторические задачи России // Русская мысль. 1912. № 12. II паг., с. 156-160. 2 декабря 1912 г.[/ref].
Отмечая характер всеобщего ажиотажа в начале Первой Балканской войны 1912-1913 годов, известный публицист Меньшиков предупреждал: «Общественное настроение, достигнув высокой степени напряжения, но не направленное в надлежащее русло, может перетянуть в свое течение и само правительство, как бы оно этому не противилось. Ведь еще многие свидетели событий 1875-1877 годов живы и они, конечно, помнят, как мы упирались тогда против вмешательства в те же самые балканские дела, а под давлением общественного настроения, в конце концов, все-таки втянулись в войну»[ref]В политических потемках // Новое время, 7 октября 1912 г.[/ref]. Публицист лишь подразумевал, что виновником возможных неудач, как и во времена Берлинского конгресса 1878 года, будет выставлена та самая власть, которая вела себя не в пример осторожнее пылавших священным патриотическим пламенем думцев. В марте 1913 года, когда в решающий момент войны болгары подступили к Константинополю, министр иностранных дел Сазонов пригласил представителей думских фракций, долго объяснял им сложившуюся ситуацию и расписывал усилия России и других европейских держав по достижению мира и установлению новых границ на Балканах. Депутаты оказались недовольны излишним миролюбием. После окончания утомительной речи Сазонова председатель Думы Родзянко задал ошеломленному министру итоговый вопрос: «А нельзя ли нам теперь Проливы хапнуть?»[ref]ГА РФ. Ф. 102. Оп. 265. Д. 921. Л. 599. Г.А. Алексеев – К.С. Алексееву, 24 марта 1913 г.[/ref]
Если накануне войны октябристы заявляли о «полуготовности» России, то уже летом 1913 года партийный рупор «Голос Москвы» написал: «Мы неоднократно отмечали различные дефекты нашего военного ведомства, мы и теперь не можем согласиться с тем, что там все обстоит благополучно, но справедливость требует сказать, что многое уже сделано. <…> Россия впервые за долгие годы оказалась готовою встретить надвигающуюся грозу во всеоружии народных сил»[ref]Военное ведомство и Государственная дума // Русские ведомости, 13 июня 1913 г.[/ref]. После капитуляции Болгарии (июль 1913 г.) на «славянской трапезе» с участием правых, националистов и октябристов была составлена телеграмма, призывавшая правительство овладеть Проливами, заставить Румынию отвести войска из Болгарии и пригрозить Австро-Венгрии взятием Галиции[ref]Свет, 13 июля 1913 г.[/ref]. На этом фоне знаменитая «шапкозакидательская» статья «Россия хочет мира, но готова к войне», подготовленная министром Сухомлиновым и опубликованная без подписи в «Биржевых ведомостях» 27 февраля 1914 г., имела достаточно сдержанный тон.
14 июля 1914 г., через три дня после австро-венгерского ультиматума Сербии, Гучков в письме Сазонову призвал МИД не предавать славян[ref]ГА РФ. Ф. 555. Оп. 1. Д. 1432. Л. 1.[/ref]. С началом войны он напишет уже не министру, а жене: «Что-то будет! Начинается расплата»[ref]Там же. Д. 670. ч. 3. Л. 45.[/ref]. Кто с кем должен был расплатиться, стало ясно почти сразу. 25 июля октябристский ЦК выпустил воззвание, в котором говорилось о необходимости послевоенного «усовершенствования внутреннего государственного порядка»[ref]Голос Москвы, 26 июля 1914 г.[/ref]. Либеральные газеты первых военных дней наряду с патриотическими эмоциями были наполнены и рассуждениями о грядущих реформах, которые правительство должно будет провести, идя навстречу национальному единству.
Поощряя «священное единение», власть поддержала создание всероссийских организаций местного самоуправления — Земгора — и обеспечила его громадными казенными ассигнованиями. Демократическая интеллигенция повалила в Земгор, поскольку «земгусары» не только получили хорошую зарплату, но и освобождались от воинской повинности. Заодно при желании можно было вести антивоенную агитацию среди солдатских масс. Но стратегическая задача все же связывалась с послевоенным будущим. Сотрудник Земгора князь-философ Евгений Трубецкой в частном письме описывал настроения общественности так: «Все верят в победу и никто не верит правительству; и тем не менее все счеты с ним безусловно отложены. Всему своя очередь. Вернется армия из окопов; и тогда мы доберемся до наших внутренних немцев (то есть до правительства). А пока заниматься ими нам — некогда»[ref]НИОР РГБ. Ф. 171. Папка 8. Ед. хр. 2 б. Л. 40 – 40 об.[/ref].
С началом Великого отступления 1915 года «патриотическая тревога» опять вышла на первый план. В Москве произошел немецкий погром, причем в его ходе антинемецкие лозунги легко сменялись антиправительственными. Московские торгово-промышленники смогли добиться от правительства разрешения на создание военно-промышленных комитетов. Официальной целью была «мобилизация промышленности на военные нужды». Однако насколько успешной оказалась эта мобилизация, так и осталось тайной, поскольку официальная отчетность отсутствовала. В научной литературе отмечается, что было выполнено лишь до 7 % оплаченных военных заказов[ref]Маевский И.В. Экономика русской промышленности в условиях Первой мировой войны. М., 1957. С. 86-93.[/ref]. Остальные авансы, вероятно, сгорели в огне «священного единения».
В августе 1915 года в Думе сформировался Прогрессивный блок, также одухотворенный «патриотической тревогой». Требуя создания правительства, пользующегося общественным доверием («министерство доверия»), блок так и не смог наметить единого списка кандидатов на министерские посты. Попытки Николая II идти на частичные уступки, выдвигая на те или иные должности лиц из близкой к либеральной общественности среды (П.Н. Игнатьева, кн. Н.Б. Щербатова, А.Д. Самарина, А.Н. Наумова и др.) или даже из самого блока (А.Д. Протопопов), лишь усиливали критику. При этом сам блок, имея большинство в Думе, смог согласовать лишь очень небольшую часть законопроектов, предусмотренных в его собственной декларации.
Заседание 4-ой Государственной Думы 1912 г.
Основной задачей думского большинства стало обеспечение длительной сессии, которая позволила бы блоку постоянно напоминать стране о своем существовании. В 1916 году была освоена тактика «парламентских зигзагов»: резкая критика власти, обвиняемой в неспособности довести страну до победы, сменялась обращением к продовольственному вопросу, где власть критиковалась уже на «деловой почве». Подобные действия блокировали возможность досрочного прекращения думской сессии по монаршему указу и одновременно не давали избирателю повода думать, что Дума ничем не занята.
Однако в подобной ситуации терпеливое правительство (а оно демонстрировало удивительное терпение в отношении своих критиков) имело бы все шансы «выиграть по очкам». Появление в его составе представителя блока в лице Александра Протопопова вызвало болезненную реакцию думского большинства. Вдруг выяснилось, что заместитель Родзянко, возглавлявший заграничную парламентскую делегацию и добившийся лестных отзывов со стороны европейских монархов и государственных деятелей, намерен сотрудничать с премьером Штюрмером и не собирается менять правительственный курс. Именно в этой ситуации лидер блока Павел Милюков 1 ноября 1916 года произнес свою знаменитую речь «Глупость или измена». Ссылаясь на немецкие и швейцарские газеты, он с думской трибуны указал на подготовку сепаратного мира по инициативе императрицы и премьер-министра. Вполне очевидно, что легенда о сепаратном мире была частью германской пропаганды, в первую очередь направленной на обеспечение внутринациональной сплоченности (а швейцарские газеты транслировали «жареные темы»). Подтверждений никто так потом и не нашел. Однако суть милюковского «штурма власти» была в ином: выводя критику на новый виток, Павел Николаевич спасал единство оппозиционного фронта.
Новый премьер Александр Трепов попытался пойти на сближение с блоком, поддержав ряд законопроектов из его обоймы и предав огласке Петроградскую конвенцию 1915 года о передаче России по окончании войны Константинополя и Проливов. Однако думское большинство оказалось скованным собственной стратегией: обвинив власть в измене, разоблачая «темные силы», блок уже не мог идти им навстречу. Теперь оставалось только ждать соответствующих шагов со стороны улицы и со стороны армии. Как известно, петроградская улица в феврале 1917 года вверила себя Государственной думе, сделав ее тем самым символом патриотического сопротивления. Во всяком случае, в глазах генералитета. Командующие фронтами, поддержав царское отречение, мотивировали свою позицию необходимостью единения страны перед лицом внешнего врага. В самом тексте отречения говорилось о том же — о патриотическом акте самопожертвования ради «победы, благоденствия и славы» Отечества.
А затем произошла «чудесная» мутация. В акте великого князя Михаила Александровича об отказе от власти (3 марта) о «беспримерной войне» говорилось уже как о бремени. В первой декларации Временного правительства лишь отмечалось, что «оно отнюдь не намерено воспользоваться военными обстоятельствами для какого-либо промедления» в проведении реформ. Если в воззвании 6 марта и упоминалась «война до победного конца», то уже 27 марта Временное правительство заявило, что, сохраняя союзнические обязательства, оно имеет целью «утверждение прочного мира на основе самоопределения народов». Иными словами, без аннексий и контрибуций. Попытка нового министра иностранных дел Милюкова отстоять прежние соглашения о территориальных приобретениях спровоцировала Апрельский кризис власти. Товарищи Милюкова по правительству предпочли от него отделаться. А союзники предпочли забыть о Петроградской конвенции. Еще раньше в отставку подал «младотурецкий» военный министр Гучков, при котором армия как боеспособная сила практически прекратила существование.
В конечном счете «патриотическая тревога» принесла оппозиции гораздо больше предшествующего пораженчества: вместо половинчатых реформ, как в 1905-1906 годах, она получила популярность, деньги, а потом и власть. Однако, доведя патриотический накал до революционной фазы, лидеры оппозиции быстро растеряли и патриотизм, и Отечество.
Об авторе: Федор Гайда
Комментарии к архивным материалам закрыты. Однако Вы можете высказывать свое мнение в нашем Телеграм-канале, а также в сообществе Русская Истина в ВК. Добро пожаловать!
Также Вы можете присылать нам свое развернутое мнение в виде статьи или поста в блоге.
Чувствуете в себе силы, мысль бьет ключом? Становитесь нашим автором!
Ирина говорит:
Ст. говорит:
Василий говорит:
Олег Гаспарян говорит:
Владимир Никитаев говорит:
Максим говорит:
Alexander Shnirelman говорит:
Гаспарян Олег Фрунзевич говорит:
Л.В. говорит:
Неважно Кто. говорит:
Неважно Кто. говорит:
Неважно Кто. говорит: