Просвещение – Контрпросвещение – консервативное Просвещение
Первая статья цикла: Просвещение либеральное и консервативное
Средневековье: от Алкуина до Аквината
Как я уже говорил в конце первой статьи этого цикла, Западная Европа знала как минимум два Просвещения – в средние века и в Новое время.
Жак Ле Гофф в «Рождении Европы» относил возникновение европейской цивилизации к эпохе Карла Великого. К этому же времени следует отнести и возрождение образованности, наук и искусств на Западе после нашествия варваров, фактически уничтоживших городскую культуру древнего Рима. В специальной литературе его так и называют – «Каролингское возрождение», но, собственно, оно вполне заслуживает и имя «Каролингского Просвещения». В эпоху Карла Великого была учреждена придворная школа в Ахене («Дворцовая Академия»), стали создаваться школы при монастырях, где клириков и монахов обучали наукам (разделённым на известные нам по университетской традиции «тривиум» и «квадривиум»).
Через несколько веков некоторые из этих школ вырастут в первые европейские университеты. При этом короле-просветителе было открыто множество скрипториев – мастерских по переписке книг, что послужило распространению книг и появлению монастырских библиотек. Главой Дворцовой академии, а также вдохновителем и осуществителем образовательной реформы был Алкуин. Он написал несколько учебников, по которым учились несколько столетий обучались средневековые школьники и студенты. В них Алкуин пропагандировал труды Цицерона, сравнивал семь свободных наук с семью столпами в храме мудрости царя Соломона.
Образовательная реформа Карла Великого и Алкуина создали условия для возникновения западноевропейского средневекового «рассудочного Просвещения» (в предыдущей статье я писал о том, что сначала в истории появляется «либеральное», рассудочное Просвещение, а потом его ограниченность преодолевает диалектическое, консервативное Просвещение).
В следующем веке на сцену истории выходит Эриугена – ирландский философ, приглашенный ко двору Карла Лысого и ставший ключевой фигурой в его придворной школе. Эриугена знал греческий язык, на него оказали влияние философы «просвещенной Византии»[1], в частности – Максим Исповедник. Эриугена так далеко заходил в своем рационализме, что заявлял: истинная религия – это истинная философия. Также он утверждал: «Всякий авторитет, который не подтверждается истинным разумом, представляется слабым». Несмотря на то, что он был сторонником апофатики и учил, что сущность Бога для нас непознаваема, ирландский философ признавал возможность проникнуть в сознание Бога при помощи логических операций. Будучи крайним реалистом, Эриугена считал, что универсалии – идеи в уме Бога, а значит, давая логические определения универсалиям, мы проникаем в ум Бога.
Тенденции рассудочного рационализма, имевшиеся у Эриугены, позже привели к прямому отходу от ортодоксии у французского раннего схоласта Беренгара Турского, жившего в XI веке. Защищая разум, Беренгар дошел до отрицания пресуществления (превращения хлеба и вина в Тело и Кровь Христовы в таинстве причастия). В трактате «О священной трапезе» Беренгар писал, что субстанция хлеба не может превратиться в субстанцию Тела Христова, потому что субстанция по определению не может меняться. Иными словами, рационалист Беренгар был убежден, что можно при помощи ума понять главное христианское таинство! Это ли не средневековый аналог «вольтерьянства»?
Современником Беренгара был Петр Дамиани, «схоластический Тертуллиан», который был лидером фидеизма в начале второго тысячелетия. В лице Дамиани мы видим зарождение противоположной традиции – Контрпросвещения западного средневековья (носящего у историков средневековой философии имя «линии антидиалектиков»). Дамиани принадлежит утверждение, что «философия должна служить богословию как служанка своей госпоже», а служанка не может управлять госпожой (перед нами явный антитезис утверждениям Беренгара, пытавшегося «поверить логикой» истины веры). Отстаивая тезис об абсолютном всемогуществе Бога, Дамиани учил, что из него вытекает невозможность понять деяния Божьи. Так, например, Бог может сделать бывшее небывшим: «…мы можем сказать, что Бог в Своей всегда неизменной вечности может сделать так, чтобы то, что было сделано до нашего времени, не было сделано; скажем, например: Рим, который когда-то был основан, Бог может сделать так, чтобы он не был основан…».
Ненависть Дамиани к наукам доходила до того, что он объявлял грамматику «искусством непослушания Богу» и орудием «мастера лжи», потому что правила грамматики позволяют употреблять во множественном числе слово «Бог». Михаил Гаспаров писал о нем:
«Противники диалектики выдвинули из своих рядов писателя необычайной силы – это был Петр Дамиани, из свинопаса ставший знаменитым учителем, потом монахом, потом кардиналом, аскет, самобичеватель, автор экстатических стихов и молитв, отвергавший и обличавший мир и всё мирское. Ниспровергая диалектику, он утверждал, что для Бога не существует законов логики и законов природы… Это – предельная точка иррационализма XI века».
Если позиция рационализма нашла развитие в схоластике (от Ансельма Кентерберийского, принадлежавшего к умеренным рационалистам, до Пьера Абеляра), то позиция фидеизма, подозрительности по отношению к философии, а то и ее отрицания была продолжена мистиками, про которых вспоминают гораздо реже. Прежде всего, здесь следует упомянуть Бернара Клервосского, который написал 15 писем против вольнолюбивого философа той эпохи – Пьера Абеляра. Св. Бернар именует его «снаружи Иоанном, внутри Иродом» и добился осуждения его как еретика на Сансском Соборе 1141 года. Арон Гуревич писал об этом:
«Мир Бернара – это преимущественно мир экстаза, не нуждающегося в логике и диалектике; … theologia, развиваемая “отцом схоластики”, по оценке Бернара, есть не что иное, как stultologia, “глупомудрие”, “ученость безумца”, то есть ложный путь».
Петр Дамиани, Бернар Клервосский – это Контрпросвещение средневековья. В предыдущей статье я писал, что противоположность между либеральным Просвещением и Контрпросвещением снимается в диалектическом консервативном Просвещении. Пример такового в средневековой Западной Европе – это, разумеется, томизм. Фома Аквинский в общем-то не отвергал главной установки фидеистов – о том, что Бог, в сущности, своей непознаваем и что вера выше разума. Фома выступает с критикой рационалистов (в его время – это уже сторонники Авэрроэса) и в этом смысле он консерватор. Но критика эта – диалектическая, поскольку Фома отстаивает гармонию веры и разума. Философия, основанная на достижении естественного разума, не может противоречить Библии, а если это происходит – значит, есть ошибка в рассуждениях философов. Философ и теолог идут к одному и тому же – к Богу, который и есть Истина, только разными путями. У нас при преподавании учения Фомы Аквинского в курсе «Истории философии» приписывают Аквинату некую «христианизацию Аристотеля». Это, конечно, недопустимая модернизация. Фома был свято убежден, что он просто очищает Философа (как он почтительно именовал Аристотеля, считая, что его теории венчают собой достижения естественного разума) от напластований, вызванных его язычеством. То есть он считал, что доводит до логического завершения устремления Стагирита: истинная философия ведь не может противоречить религии.
Иван Киреевский утверждал, что уже в этом первом, средневековом европейском Просвещении проявился тот же недостаток, который с еще большой ясностью раскрылся в Просвещении втором – его рассудочный характер. Думаю, он был недалек от истины.
Новое время: от Вольтера к Гегелю
Обратимся теперь к тому Просвещению, которое только и имеют в виду, произнося это слово – новоевропейскому Просвещению.
Как известно, образцом этого Просвещения считают известное французское интеллектуальное движение, представленное Вольтером, Руссо, Монтескье, Дидро и т.д. Как заметил Юрий Каграманов: «было у них (просветителей – Р.В.) «фамильное гнездо» — Париж. Конечно, очаги Просвещения возникали и в других городах — Эдинбурге и Неаполе, Амстердаме и Копенгагене. Не говорю уже о Лондоне, где Джон Локк стоял у самых истоков Просвещения»[2]. Виктор Лега называл французское Просвещение классическим, а его идеи – базисными для современной цивилизации: «Просвещение может существовать и возникать в различные периоды существования человеческого общества. Так, Просвещением можно в некотором смысле назвать эпоху софистов и Сократа, XII век в Средневековье, когда существовали Шартрская и Сен-Викторская школы, а также эпоху Возрождения… Просвещение же, относящееся к XVIII в. и имевшее место преимущественно во Франции, – это классическое Просвещение, являющееся концептуальной основой современной цивилизации».
Общеизвестно, что просветители провозглашали главенство человеческого разума, выступили с критикой религии, государства абсолютистского типа, которое они объявили деспотическим. Таков обычный взгляд на Просвещение – в первом приближении верный, но немного утрированный. Отношение к религии, к примеру, у разных просветителей было разным – от деизма Вольтера и концепции «естественной религии» у Руссо до кощунственного атеизма Дидро и Гольбаха. Далеко не все просветители были противниками монархии и сторонниками революции. Мало кто знает, скажем, что материалист – барон Гольбах осуждал призывы к революции и был за власть просвещенного короля (Анри Мишель называл его сочинение «кодексом просвещенного деспотизма»)[3]. Наконец, Исайя Берлин видел в Руссо фигуру переходную между Просвещением и Контр-просвещением – за его критику прогресса. Борис Межуев справедливо называет концепцию «единого Просвещения» (которой злоупотребляют и сциентисты и их противники) односторонней.
Тотчас возникает и оппозиция Просвещению. Как отмечает Мария Кречетова:
«Критика Просвещения – Gegenaufklärung – развивалась практически параллельно интеллектуальным усилиям просветителей на протяжении всего XVIII в.». Как я уже говорил, Исайя Берлин предложил называть это течение европейской мысли Контрпросвещением (написав одноименную работу и утвердив этот термин). К представителям Контрпросвещения он относил Жозефа де Местра, Эдмунда Берка, Иоганна Георга Гамана и, конечно, поэтов и писателей-романтиков. «За редкими исключениями романтики были или откровенно не согласны с Просвещением или, во всяком случае, находились в трудных с ним отношениях» – пишет современный автор.
Так и было.
Не секрет, что романтики идеализировали средневековье, противопоставляли его бездушному «научному веку», восславляли рыцарство, куртуазную любовь, мистический экстаз… не понимая сути средневековой культуры, наполняя внешний средневековый антураж буржуазно-индивидуалистическим содержанием, выдавая за мир средневековой традиции реакционную внешне и модернистскую внутри утопию. То же самое можно сказать и про национализм, особенно, этнический, немецкий (гражданский, французский и американский вдохновлялся духом Просвещения, а не Контрпросвещения), который также любил обращаться к сюжетам и символам германского средневековья при том что, как мы теперь, после Геллнера и Андерсона знаем, что в средние века вообще феноменов наций и национализма не существовало!
Как и в случае с греческим Контрпросвещением, новоевропейский антирационалистический «консерватизм» был консерватизмом только по названию, внутри него уже наличествовала червоточинка софистики, и не случайно врагами Сократа были одновременно «консерватор» Аристофан и софист Ликон (при всех «просвещенческих» интенциях древней софистики).
Исайя Берлин в другой своей замечательной статье «Апофеоз романтической воли. Восстание против мифа об идеальном мире» утверждал, что новоевропейские просветители – от самых умеренных, либерально-христианских до материалистов и атеистов – руководствовались платонической парадигмой, которая отстаивала существование одной единственной универсальной Истины, а вот Контрпросвещение же несло в себе отказ от платонического универсализма, строилось на идее националистического релятивизма. Берлин пишет: «Независимость, непокорство индивидов, групп, наций, стремление к целям не потому, что это всеобщие цели, потому что мои, моего народа и моей культуры – таким было мировоззрение… немецких романтиков, … они оставили отпечаток на своем времени, да и на нашем».
Английский философ считал, что некую попытку примирить, пусть и при помощи негативной, антитетической диалектики, две этих враждебных линии – Просвещения и Контрпросвещения – предприняли немецкие классики, и прежде всего – Кант. По Канту ведь человек – гражданин «двух миров»: в первом, «мире природы», господствуют законы рассудка (Verstand), доступные для научного познания и потому в этом мире нет места Богу даже как Перводвигателю (и в этом Кант – радикальный сторонник Просвещения), во втором, «мире культуры», господствует свобода, разум (Vernunft) задает лишь цели, к которым наша воля должна стремится, но может этого и не делать, а из факта нравственного поведения вытекает бытие Божества (и здесь Кант по Берлину – сторонник Контрпросвещения). Грубо говоря, по Берлину, в «Критике чистого разума» Канта – сторонник Просвещения, в «Критике практического разума» – Контрпросвещения (конечно, я здесь сознательно упрощаю дело). В связи с этим невозможно не вспомнить, что «Критика способности суждения» представляет собой как бы мост между двумя предшествовавшими ей «Критиками» и придает цельность системе Канта. Кант намечает синтез, в котором либеральное Просвещение и Контрпросвещение соединяются, преодолевая свою ограниченность. В полной мере этот синтез, который в прошлой статье я и назвал консервативным Просвещением, реализовался у философа, который завершает собой немецкую классику – у Гегеля.
Идеи прогресса и его отрицания, либерализм и консерватизма обрели в учении Гегеля некое небесспорное, но примечательное единство. Любопытно при этом, что сам Гегель прошел путь от восторженного апологета свободы, почти сторонника революционных идей до консерватора, этатиста, даже монархиста, но не впадающего в клерикализм, в мизологию, в апологию деспотизма.
Зрелый Гегель не отрекся в полной мере от идеалов своей молодости. До конца жизни он отмечал годовщину взятия Бастилии как праздник и писал о революции в своих лекциях по философии истории в весьма лестных выражениях. Причины Великой французской революции он объяснял упадком французского старого общества:
«Все состояние Франции в то время представляет собою запутанный агрегат привилегий, вообще совершенно бессмысленных и неразумных, бессмысленное состояние, с которым в то же время соединялась крайняя испорченность нравов, духа, — царство несправедливости, которая становится бесстыдною несправедливостью…».
Для революции, провозгласившей основой права лишь только разум, он находит такие вдохновенные слова:
«С тех пор как солнце находится на небе и планеты обращаются вокруг него, не было видно, чтобы человек стал на голову, т. е. опирался на свои мысли и строил действительность соответственно им. …. Таким образом, это был великолепный восход солнца. Все мыслящие существа праздновали эту эпоху. В то время господствовало возвышенное, трогательное чувство, мир был охвачен энтузиазмом, как будто лишь теперь наступило действительное примирение божественного с миром».
И это тот самый Гегель, который провозгласит государство «земным богом» и конструкт, подозрительно напоминающий прусскую монархию, назовет вершиной политического и правового прогресса. И это тот самый Гегель, который писал: «Просвещение уже по происхождению своему, а также в себе и для себя выражает плоскую обыденность рассудка и его спесивое самовозвеличивание над разумом»[4].
Как же он совмещал эти, казалось бы, несовместимые вещи – апологию этатизма и приятие революции, страстную защиту Просвещения и его критику? Дело в том, что Гегель диалектик, зревший вглубь вещей. Отстаивание свободы для него не равнозначно оправданию произвола, видению в свободе лишь свободы в грубо-либеральном духе, «свободу от». Свобода, по Гегелю — это добровольное принятие разумного закона. А поддержка государства Гегелем вовсе не равнозначна сервильному этатизму, соглашающему с любой нелепостью, которую учинил правящий сегодня «калиф на час». Неразумное недействительно – так ведь мы можем перевернуть известную формулу Гегеля, которая ставила в тупик его первых последователей.
Конечно, консерватизм Гегеля несколько ущербный, на мой взгляд, он стоит много ниже консервативного Просвещения Платона. Выше я уже упоминал точку зрения славянофила И.В. Киреевского, который писал, что на любом европейском Просвещении лежит печать «суперинтеллектуализма». Ограниченность Гегеля именно в том, что для него выше Ума ничего нет (тогда как у Платона выше Ума сверхразумное и сверхбытийное Единое). Отсутствие этого сверхрационального начала и создает пространство возможности для иррационализма, который не замедлил заявить о себе в лице Шопенгауэра и Кьеркегора. Лосев сказал по этому поводу, что Гегель создал диалектику рационального, но ему не хватало диалектики иррационального.
С этой задачей, как мне представляется, справилась классическая русская религиозная философия (прежде всего – традиция, созданная Владимиром Соловьевым и венчающаяся Алексеем Лосевым). Это и было настоящим полноценным современным Консервативным Просвещением. О нем – наша следующая статья этого цикла.
[1] О византийском Просвещении смотрите предыдущую статью: Просвещение либеральное и консервативное
[2] Было у них «фамильное гнездо» — Париж. Конечно, очаги Просвещения возникали и в других городах — Эдинбурге и Неаполе, Амстердаме и Копенгагене. Не говорю уже о Лондоне, где Джон Локк стоял у самых истоков Просвещения
[3] См. об этом мою статью: Вахитов Р. Контрреволюционный материализм (Аристократическая утопия барона Гольбаха).
[4] Гегель Г.В.Ф. О сущности философской критики вообще и ее отношении к современному состоянию философии в частности (1802 г.) // Гегель Г.В.Ф. Работы разных лет в двух томах. Том 1. М., 1970. С. 280.
Редакционный комментарий
В своем цикле статей, посвященных консервативному Просвещению, наш постоянный автор, философ Рустем Вахитов доказывает, что цикл «Просвещение – Контрпросвещение – консервативное Просвещение» воспроизводился в истории европейской мысли как минимум трижды: в античности, в Средние века и в эпоху Нового времени. Если в первой статье цикла он рассматривал античный извод этой триады, то в нынешней статье речь идет о том, как все эти три силы проявились в средневековой схоластике и в новой философии. Третья статья цикла будет посвящена русской версии той же интеллектуальной развилки.
Обсуждение
Об авторе: Рустем Вахитов
Пишите нам свое мнение о прочитанном материале. Во избежание конфликтов offtopic все сообщения от читателей проходят обязательную премодерацию. Наиболее интересные и продвигающие комментарии будут опубликованы здесь. Приветствуется аргументированная критика. Сообщения: «Дурак!» – «Сам дурак!» к публикации не допускаются.
Без модерации вы можете комментировать в нашем Телеграм-канале, а также в сообществе Русская Истина в ВК. Добро пожаловать!
Также Вы можете присылать нам свое развернутое мнение в виде статьи или поста в блоге.
Чувствуете в себе силы, мысль бьет ключом? Становитесь нашим автором!
