Все ли сбылось по Достоевскому?
«Не упрости!» – слова, которые я бы вывесил перед входом в храм науки, чуть ниже слов: «Не лги и не лукавь!»
Б.С. Илизаров. Тайная жизнь Сталина
Статья первая: Народ-богоносец или народ-богоборец?
Статья вторая: Туман всемирной отзывчивости и «Советский Достоевский»
Из цикла статей «Все ли сбылось по Достоевскому?»1
Сторонники мифологемы, что в русской предреволюционной, революционной и советской истории «всё сбылось по Достоевскому», ссылаются прежде всего на роман «Бесы», опираются на него. По их мнению, в «Бесах» Достоевский пророчески изобразил, что ждет Россию в годы революции и позже, поскольку указал на главные особенности как психологии революционеров, которая, как само собой подразумевается, останется неизменной и после того, как они путем революции придут к власти и будут управлять страной.
Вообще надо сказать, что «Бесы» Достоевского сыграли огромную роль в истории русской и советской культуры, особую даже на фоне остальных произведений из его великого «пятикнижия», если иметь в виду прежде всего политический и идеологический аспекты. Правда, я попытаюсь показать, что эта роль была на самом деле весьма неоднозначной. Хочу тут предупредить, что я буду говорить о «Бесах» не с точки зрения их несомненных литературных и художественных выдающихся качеств, а как об идеологическом произведении, с исторической и политико-идеологической точки зрения.
Общепринятое мнение таково, что это главный антиреволюционный и антинигилистический роман, являющийся образцовым в своем жанре. Тут можно также вспомнить «Взбаламученное море» Алексея Писемского, «Багровый пуф» Всеволода Крестовского, «На ножах» и «Некуда» Николая Лескова и т.д. Но при всех их в том числе литературных достоинствах «Бесы» Ф.М. Достоевского считаются в этом жанре непревзойденной вершиной.
Между тем, «Бесы» всегда сопровождали ожесточенные идейные споры, наверное, как никакой другой роман Достоевского. Опять-таки думаю, легко можно написать целую диссертацию¸ и не одну, посвященную проблеме восприятия в истории отечественной культуры всего одного произведения Достоевского и связанных с ним ожесточенных общественных споров – его «Бесов». Эта история начинается прямо со времени их выхода, в начале 70-х годов XIX века, и продолжается и по сей день. В том числе богатейшая история вокруг и по поводу «Бесов» имеет место и в советское время, причем она в свою очередь делится разные этапы, которые во много совпадают с политической советской историей. Ведь советские 1920-е, 1930-е и 1960–1980-е годы довольно сильно друг от друга отличаются.
Но здесь не место даже кратко пересказывать эту общую историю, просто сошлемся на ряд наших статей на эту тему2. Здесь же подчеркнем, что сами революционеры, разумеется, горячо опровергали и отвергали роман Достоевского, решительно отказывались узнать себя и свое окружение, свою среду в героях романа. Они (например, друг и соратник Сергея Нечаева радикал и один из ведущих революционеров 1860-х–1870-х Петр Ткачев, или социалист-народник Николай Михайловский) говорили, что таких героев, таких метафизических уродов, как например, Кириллов и др., как их изобразил Достоевский, в революционном подполье просто нет и быть не может.
При этом на мой взгляд, ситуация сложнее, нежели можно однозначно решить, кто прав в этом споре – революционеры или Достоевский. Конечно, разве объект или предмет критики всегда опознает и признает себя в изображенном? Напротив, чаще всего он отрицает релевантность представленной неприглядной картины. Действительно, революционеры категорически отказались признавать, что за их убеждениями тоже стоит своя метафизика и свое политическое богословие. Они, как например, Петр Ткачев в своей статье-отклике на «Бесы» Достоевского, довольно наивно доказывали, что передовая молодежь интересуется только наукой, а не метафизикой и тем более религией, что ее интересуют лишь научные факты и позитивные закономерности, а от метафизики она бежит как черт от ладана. Тут, напротив, можно видеть очень сильную сторону «Бесов»: Достоевский представил скрытые метафизические убеждения у революционеров как неотъемлемую и центральную черту революционного мировоззрения и движения.
Впрочем, наиболее проницательные революционеры об этой стороне догадывались. Как писал, например, Прудон в своей «Исповеди революционера», «удивительно, как во всех наших политических вопросах мы всегда сталкиваемся с богословием»3. Таким образом, очень сильная сторона «Бесов» в том, что Достоевский попытался представить метафизику и логику революции, логику персонажей, «которых идея съела».
Однако, на мой взгляд, очевидные минусы романа имеют место уже на уровне замысла, что поэтому повлекло за собой и определенную, не совсем адекватную своему предмету картину и логику изображенных нигилистов. В том. что последние не узнали в них себя, одновременно виноват, простите, и автор.
Во-первых, Достоевский изначально хотел написать, прежде всего, роман-памфлет, снижено и уничижительно изобразив как новоявленных радикальных революционеров и нигилистов, так и более умеренных либералов-западников («люди сороковых годов»). То есть, в рамках замысла и реализации романа изначально не ставилась подлинно герменевтическая задача объективного понимания, почему, в принципе, сначала не самые плохие люди сбиваются на ложную дорогу революции.
Во-вторых, очень важно отметить следующее кардинальное обстоятельство фактического свойства. В отличие от «людей сороковых годов», которых Достоевский хорошо знал лично, и с которыми он спорил всю свою писательскую жизнь, новое революционное подполье и его людей Достоевский практически не знал! А это был совсем иной тип революционера, нежели петрашевцы, или даже Герцен или Белинский, и др., не говоря уже о, например, Грановском.
Достоевский писал «Бесов», находясь не в России, заграницей, и черпая знания о кружке Нечаева лишь из рассказов приехавшего в Дрезден к Достоевским брата своей жены Ивана Сниткина, тоже учившегося в Петровской сельскохозяйственной академии. Вторым источником были газетные отчеты о нечаевском процессе. Вот в основном и все, откуда он черпал знания о новом поколении молодых революционеров-нигилистов.
Потом, по ходу написания романа, памфлетная логика перестала быть единственной, сильно осложнилась введением загадочной фигуры Ставрогина. Роман стал глубже и объёмнее. Но все равно, если взять изображённых в нем нигилистов-революционеров, Достоевский в отношении их остался преимущественно на уровне памфлета, в том числе из-за очень ограниченного знания той среды, которую решил изобличить, но не понять.
Весной 1870 года Достоевский в письме литературному критику Николаю Страхову изложил свое политическое кредо: «Нигилисты и западники требуют окончательной плети». И здесь же он сообщал о работе над новым сочинением: «На вещь, которую я теперь пишу в “Русский вестник”, я сильно надеюсь, но не с художественной, а с тенденциозной стороны; хочется высказать несколько мыслей, хотя бы погибла при этом моя художественность. Но меня увлекает накопившееся в уме и сердце; пусть выйдет хоть памфлет, но я выскажусь»4.
Об открытой тенденциозности задуманного романа, входившей в его замысел, Достоевский упоминает и в письме Аполлону Майкову от 25 марта (6 апреля) 1870 г.: «Теперь я работаю в “Русский вестник”. Я там задолжал и, отдав “Вечного мужа” в “Зарю”, поставил себя там, в “Р(усском) в(естни)ке”, в двусмысленное положение. Во что бы то ни было надо туда кончить то, что теперь пишу. Да и обещано мною пм твердо, а в литературе я человек честный. То, что пишу, — вещь тенденциозная, хочется высказаться погорячее. (Вот завопят-то про меня нигилисты и западники, что ретроград!) Да черт с ними, а я до последнего слова выскажусь»5.
Я не хочу сказать, что Достоевский не имел права резко опровергать революцию и нигилистов, резко их критиковать. Но он всех их изобразил либо сознательными мошенниками, как Пётр Верховенский («я мошенник, а не социалист, ха-ха!»), либо недоразвитыми в интеллектуальном отношении личностями. Великий писатель ориентировался на лишь часть тогдашнего революционного подполья, причем самую одиозную, которая вызвала резкое неприятие у большинства тогдашних революционеров. включая кстати и Маркса с Энгельсом, которые посвятили изображению псевдореволюционности Нечаева и его казарменному пониманию коммунизма немало гневных страниц6.
Можно, конечно, говорить, что Достоевский вскрыл тайную, подлинную логику революции, провидчески показал, к чему в итоге она приведет. И в этом и в самом деле есть большая доля правды, потому что действительно Сталин действовал во многом нечаевскими методами. Но распространять эту логику как аутентичную и неизменную на всю историю революционного движения будет все же упрощением. Ведь тогда игнорируется противоречивая и сложная, многослойная природа и история коммунизма. В нем ведь были и свои поиски правды (безусловно, ошибочные, но субъективно вполне могущие быть искренними, особенно на начальных стадиях), и сильная гуманистическая и моралистическая линия, которая, в принципе, и стала одним главных могильщиков советского проекта. Это было ознаменовано сначала XX съездом в 1956 году, который выступил против Сталина именно по моральным основаниям, как против грандиозного и зловещего исказителя и извратителя якобы подлинных коммунистических идеалов.
Так что в своем третьем по счету романе, написанном после «Преступления и наказания» и «Идиота», в 1870–1872 годах, Достоевский специально хотел окарикатурить как либералов, так и революционеров, представить особенно последних не только в пародийно-сатирическом, но и в неприглядном и зловещем виде. Действительно, среди нигилистов в романе нет ни одного более или менее симпатичного лица. Игнорируется хотя бы то психологическое обстоятельство (впрочем, оно стало гораздо более ясным из последовавших уже сильно после смерти Ф.М. Достоевского событий), что революционеры должны были обладать харизмой, обаянием и убедительностью, если за ними пошла громадная часть народа. Действительно, неужели среди них не было субъективно честных, искренних и при этом умных и обаятельных людей? Которые к тому же заведомо отказывались от благополучной жизни и жертвовали собой ради гипотетического народного счастья.
Известно, например, что и главный enfant terrible русского революционного движения, собственно прототип Верховенского-младшего в романе, Сергей Нечаев обладал немалой харизмой и обаянием. Это выразилось, например, в том, что, находясь в заключении в Петропавловской крепости, он распропагандировал охранявших его солдат, чтобы те устроили ему побег, но их в последний момент разоблачили и солдат отправили на каторгу, так те даже в Сибири сохранили о Нечаеве хорошие воспоминания и не отзывались там о нем плохо.
Конечно, для деятельности Нечаева действительно были в высшей степени характерны аморализм и всякого рода нечестные приемы, но при этом никто из его товарищей не подозревал его в личной корысти, все отмечали его исключительную и даже беспримерную преданность революции. То есть он не мог бы как Верховенский-младший, в романе, сказать: «Я мошенник, а не социалист, ха-ха!». Искренним социалистом, пусть и «казарменным» (Маркс и Энгельс именно для критики идей и методов Нечаева, изложенных последним в статье «Главные основы будущего общественного строя», придумывают и вводят термин «казарменный коммунизм») Нечаев, конечно, был. Как и мошенником, сознательно поставившим мошеннические способы действия на службу революции. Но, повторюсь, слово «нечаевщина» на долгие годы в революционном движении оставалось крайне негативным термином именно за свой аморализм: лишь в 1920-е годы имели место частные попытки его реабилитации в советской культуре, закончившиеся, впрочем, безуспешно, потому что власть сочла, что ей не нужен исторический предшественник и союзник со столь сомнительной репутацией7.
Правда, когда Достоевский выписывал в романе своих нигилистов, поскольку он их знал, повторимся опять, лишь по рассказам и из «вторых рук» (рассказы брата жены и газетные отчеты), был отчасти вынужден придавать им облик своих знакомых по петрашевскому кружку – людей 1840-х годов. Но это все же это был совсем иной типаж, нежели нечаевцы. Как говорил Ленин, действительно, петрашевцы положили начало движению социалистической интеллигенции в России, но они не были революционерами как таковыми, никакой собственной революционной работы не вели, просто не успели дойти до практической деятельности. Вообще, петрашевцами зовется небольшая сеть кружков, где преимущественно велись разговоры и споры о социализме, фурьеризме, необходимости скорейшей отмены крепостного права, атеизме и религии, радикально критиковались наличные порядки, и т.д. Правда, обсуждались в том числе и планы пропаганды среди народа социалистических идей, было даже закуплено оборудование для тайной типографии. Но даже в теории не смогли, в итоге, договориться относительно какой-либо организации. Фактически их деятельность так и не вышла за пределы «возмутительных разговоров» внутри очень ограниченного круга людей. Всего по делу петрашевцев было арестовано около сорока человек, из них двадцать один приговорён к расстрелу, который позже был заменен на разные сроки каторги и ссылки.
Тем не менее, несмотря на очевидную типологическую и фактическую разницу организаций петрашевцев и нечаевцев, воспоминания о первых, опыт пребывания среди них, также послужил для Достоевского важным источником при написании «Бесов». «Еще О. Ф. Миллер <…> высказал мнение, что “Бесы” в психологическом смысле — автобиографический роман, имеющий в той или иной степени в виду также и “революционную молодость” Достоевского <…> Текст романа и в еще большей cстепени подготовительные материалы позволяют доказать с полной определенностью, что Достоевский, памфлетно изображая деятельность нечаевцев и кружка либерала Верховенского, постоянно и преднамеренно вводил в этот свой памфлет также и черты, идеи и отдельные детали, характерные не столько для радикальных студентов конца 1860-х годов, сколько для петрашевцев 1840-х годов»8.
У Петрашевского с Нечаевым действительно отчасти было нечто общее – например, склонность к мистификации и обману из соображений дела. Например, когда Петрашевский уже был на каторге, он писал письма, где в красках описывал, как его пытают и мучают власти, в частности организовав в соседней камере какие-то голоса, которые монотонным повторением фраз в течение многих дней пытаются сознательно свести его с ума. Не думаю, что тогдашняя царская охранка в 1860-е годы практиковала ежовско-бериевские методы. Припоминая обстоятельства ареста петрашевцев, в это верится с трудом, мягко говоря. Да, с одной стороны, беспримерно жестокий приговор, когда Достоевского всего лишь за публичное чтение письма Белинского Гоголю приговорили сначала к расстрелу, а потом к каторге и поселению. Но, с другой стороны, когда апрельской ночью 1849 года петрашевцев арестовывали и свозили вместе, их заключили в общий зал, и тут же полицейские собрали с них деньги, чтобы купить им на ужин еду и вино. И потом все это им принесли.
Повторюсь: на мой взгляд, тогдашние революционеры, современники Достоевского, отказались узнавать себя в героях романа по двум причинам. Первая – они категорически отвергли приписывание им какой-то извращенной метафизики в духе Кириллова. Дескать, у нас таких сумасшедших нет, мы метафизикой вообще не интересуемся, это не научное занятие. Если элементарно послушать наши разговоры, то можно убедиться, что нас интересует лишь наука, реальная действительность и позитивные факты. Мы общество хотим установить на таких же научных основаниях, как физику и химию. И конечно, на мой взгляд, по этому пункту, скорее, прав был Достоевский, который проницательно увидел в социализме и революционных убеждениях новый вид метафизики, псевдо-веры или квази-религию, политическое богословие.
Но вот вторая причина нежелания революционеров узнать себя в героях романа более уважительная и объяснимая. Как мы показали чуть выше, во-первых, Достоевский на деле, что называется «из первых рук», не знал революционного подполья, приписывая ему и его представителям черты, больше характерные для 1840-х годов, т.е. тех людей, которых он знал лично. В связи с этим мы бы хотели отметить одну неточность. Ее обычно пропускают без всяких оговорок в патриотически ориентированном достоевсковедении и литературной критике. Часто говорят, что в «Бесах» убедительно показано на примере Верховенского старшего и младшего, что именно поколение либеральных отцов своим западничеством и оторванностью от народной почвы порождает своих еще более оторванных от народа детей, следующее после поколения 1840-х поколение радикальных нигилистов. Дескать, у болтливого беспочвенного либерала-отца, т.е., Верховенского-старшего, неслучайно и закономерно вырос еще более беспочвенный сын – радикальный нигилист Верховенский-младший.
Во многом это и правда так, но одновременно и не так. Вполне допустимо пытаться усмотреть идейную и историческую преемственность между либерализмом и радикальным социализмом, видеть в русском радикальном нигилизме следующую стадию революционного движения. Но нельзя тут не видеть и резкого разрыва. Такая прямолинейно выстраиваемая преемственность опять погрешает против исторических фактов. Ведь в реальности С.Г. Нечаев (в набросках и подготовительных материалах к роману Достоевский так и зовет Верховенского-младшего Нечаевым) вовсе не был сыном благополучного в общем-то либерала и дворянина, пусть и забросившим сына, как романный Петруша. Сергей Нечаев вышел из самых народных низов. Он родился в селе Иваново Шуйского уезда Владимирской губернии. Его отец был из крепостных крестьян, получивших вольную. Сергей Нечаев еще в детстве работал половым в шуйских и ивановских трактирах, после женитьбы помогал тестю-маляру в его мастерской расписывать дуги для упряжек и делать вывески.
То есть, про реального Нечаева никак нельзя вот так категорично утверждать, что он был оторван от так называемой народной почвы. Хотя для романа «Бесы» Достоевского это одна из самых главных его идей: революционный нигилизм и его носители возникают следствии оторванности от народной почвы.
Для меня тут принципиально следующее. Я отчасти согласен с тем, что революционный нигилизм и Нечаевы возникают вследствие оторванности от исходной почвы, от главных корней и начал. Однако громадный вопрос, что под ними понимать. Народ ли? Христианское крестьянство? Но кто гарантирует, что оно не перестанет быть христианским? А ведь это, собственно, и произошло к 1917 году. Люди – это только люди, «всяк человек ложь». Истина, как сказал французский поэт Поль Клодель, «нимало не интересуется числом людей, «которых ей удалось убедить». В нарочито вызывающей и парадоксальной форме тут всего лишь сказано, что истина останется истиной независимо от того, верит в нее большинство или меньшинство: истина и общепринятое мнение – это, с логической точки зрения, явления вообще разного порядка.
Хотя, конечно, тут все же надо сделать ту необходимую поправку, что христианская истина все же не может быть безразлична к числу в нее верящих, ведь Бог «всем человеком хощет спастися и в разум истины приити» (1 Тим. 2:4). Тем не менее, заведомо гарантированных в обладании истиной тут нет, и русский народ – не словно католический Папа Римский среди других народов.
Тут мы опять возвращаемся к тому. с чего начали наш цикл, к спору Леонтьева с Достоевским о том, можно ли русский народ считать народом-богоносцем, к первой статье данного цикла. Даже самая благочестивая из всех имеющихся народных стихий может пропитаться другими началами, изменив Истине.
И тогда получается двойственное решение вопроса о революционерах, если судить с точки зрения оторванности от почвы – в зависимости от того, что понимать под почвой или фундаментом. Революция была народной, потому что за ней пошло большинство народа, и в этом смысле она не была плодом оторванности. Но с точки зрения высших, идеальных начал – да, она следствие оторванности от них, состоявшегося с ними разрыва, в том числе, конечно, и со стороны народа.
Продолжение следует
1 Этот цикл статей написан на основании устного доклада, сделанного на «Днях Достоевского в Оптиной пустыни» 13 июля 2025 года.
2 1) Пущаев Ю.В. Достоевсковедение как эзопов аргумент в политико-идеологической борьбе: самообман Карякина (историко-полемические заметки) // Тетради по консерватизму. 2021. № 2. С. 347–360; 2) Пущаев Ю.В. Восприятие романа «Бесы» Ф.М. Достоевского в советской культуре и литературной критике в 1920-е годы // Вопросы философии. 2022. № 9. С. 151–161; 3) Пущаев Ю.В. Восприятие романа «Бесы» Ф.М. Достоевского в русской дореволюционной радикальной критике // Философский журнал. 2022. том 15. № 2. С. 31–46; 4) Пущаев Ю.В. Восприятие романа «Бесы» Ф.М. Достоевского в советской культуре 1930-х годов // Тетради по консерватизму. 2024. № 1. С. 161–172; 5) Пущаев Ю.В. Споры вокруг попытки издания романа Ф.М. Достоевского «Бесы» в 1935 году. Позиция Горького // Тетради по консерватизму. 2024. № 1. С. 235–245; 6) Пущаев Ю.В. Попытка переоценки личности С.Г. Нечаева в советской историографии в 1920-е гг. Предыстория и контекст // Вопросы философии. 2023. № 5. С. 130–141; 7) Пущаев Ю.В. Роман «Бесы» Ф.М.Достоевского и попытка переоценки личности С.Г. Нечаева в советской историографии в 1920–1930-е гг. // Вопросы философии. 2025. № 1. С. 128–139.
3 Цит. по: Доносо Кортес Хуан. Сочинения. СПб: Владимир Даль, 2007. С. 91.
4 Бесы. Примечания // Достоевский Ф.М. Полное собрание сочинений в 30 томах. Том 12. Ленинград: Наука, 1975. С. 164.
5 Там же. С. 164.
6 См. об этом нашу статью: Пущаев Ю.В. Попытка переоценки личности С.Г. Нечаева в советской историографии в 1920-е гг. Предыстория и контекст // Вопросы философии. 2023. № 5. С. 130–141
7 См. об этом другую нашу статью: Пущаев Ю.В. Роман «Бесы» Ф.М.Достоевского и попытка переоценки личности С.Г. Нечаева в советской историографии в 1920–1930-е гг // Вопросы философии. 2025. № 1. С. 128–139.
8 Бесы. Примечания // Достоевский Ф.М. Полное собрание сочинений в 30 томах. Том 12. Ленинград: Наука, 1975. С. 218.
Редакционный комментарий
Юрий Пущаев посвящает третью статью своего цикла «Все ли сбылось по Достоевскому?» обсуждению вопроса о пророческом значении романа «Бесы». С точки зрения автора, роман нельзя оценивать как описание реального положения дел в революционной среде, которую зрелый Достоевский уже фактически не знал. Однако метафизические наблюдения писателя оказались глубже его поверхностного и пристрастного политического видения.
Обсуждение
Об авторе: Юрий Пущаев
Пишите нам свое мнение о прочитанном материале. Во избежание конфликтов offtopic все сообщения от читателей проходят обязательную премодерацию. Наиболее интересные и продвигающие комментарии будут опубликованы здесь. Приветствуется аргументированная критика. Сообщения: «Дурак!» – «Сам дурак!» к публикации не допускаются.
Без модерации вы можете комментировать в нашем Телеграм-канале, а также в сообществе Русская Истина в ВК. Добро пожаловать!
Также Вы можете присылать нам свое развернутое мнение в виде статьи или поста в блоге.
Чувствуете в себе силы, мысль бьет ключом? Становитесь нашим автором!
Пущаевские статьи о “Бесах” Достоевского много интереснее и онтологически полезнее самого романа… именно что памфлета. (То-то я его с большим усилием в давнишнее ещё время еле дочитал! Перечитывать его?! Ни-ни!)
Низкий поклон Пущаеву за столь скрупулезную исследовательскую работу с этим фолиантом и пр. сопутствующим.
И вообще современные “консерваторы” сильно перебарщивает, расхваливая мало критически Достоевского как этакого “русского гуру” (прости меня Господи и и Ф.М.).
PS
Не бесполезны и эти два доклада из циклов “Достоевский чтения” в Старой Руссе — https://vk.ru/wall66736164_26624