Из цикла статей «Все ли сбылось по Достоевскому?»
«Не упрости!» – слова, которые я бы вывесил перед входом в храм науки, чуть ниже слов: «Не лги и не лукавь!»
Б.С. Илизаров. Тайная жизнь Сталина
И в случае с Достоевским надо сохранять духовную трезвость
«Все сбылось по Достоевскому» 1 – этот броский афоризм принадлежит известному отечественному литературоведу-марксисту Валериану Переверзеву, основателю ранней советской литературоведческой школы, названной по его имени. Она была разгромлена в ходе идеологических дискуссий 1929–1930-х годов, а слово «переверзевщина» тогда вошло в язык в качестве негативного ярлыка.
Эта фраза афористично пытается утверждать, что большевистская революция и сама сущность советского режима в его главных чертах была пророчески предугадана Достоевским в его знаменитых «Бесах». И один из родоначальников отечественного марксистского литературоведения, Переверзев высказал эту, на самом деле крамольную для ортодоксальной советской идеологии мысль в 1921 году в своей интересной, даже парадоксальной статье «Достоевский и революция». В ранней советской культуре ещё многое было можно, и переверзевский текст можно читать одновременно и как апологию революции, и как честное признание филолога, историка и очевидца событий о не слишком приглядной фактически-исторической стороне дела, частично как завуалированную критику революции. Движущей психологической пружиной революционного движения, доказывает Переверзев в этой статье, вопреки распространенным гуманистическим предубеждениям, является не сентиментальное жаление униженных и оскорбленных, а сдавленный гнев и разрушительный бунтарский огонь, который клокочет в душе самих униженных и оскорбленных. Это, по его мнению, и достоверно изобразил Достоевский в своих «Бесах». «В основе революции лежит не великая жалость, а великий гнев, не самоотвержение, а самоутверждение, своеволие»2.
Переверзев говорит (с конца 1920-х на его труды был наложен запрет, и вплоть до начала 1980-х они не выходили), что мы привыкли видеть униженных и оскорбленных жалкими и не подозревали, что в их душе много страшного. Но Достоевский честно показал, утверждает марксист-литературовед, что революция на самом деле жестока и безнравственна, что она ступает по трупам и купается в крови, что она предпочитает мучительство, издевательство, потому что совершается теми, кого мучили и над кем издевались: «В революции и обнаруживается во всей силе то страшное, что заключено в психике угнетенных и оскорбленных в виде потенции. Революция несет с собой ужас, террор, деспотизм, потому что те, кого держали под страхом и в покорности, хотят внушить страх и покорность, стремятся стать деспотами и террористами. Кого пугает деспотизм, террор, кровь и трупы, тот не революционер и всуе призывает имя революции»3.
Поэтому, продолжает Переверзев, не сентиментальный заступник униженных и оскорбленных, а суровый завоеватель власти, вдохновляемый своеволием, является подлинным революционером. И в качестве таких героев революции он называет Петра Верховенского и Ставрогина из «Бесов». Но тем самым, продолжает он, эти герои несли очистительный, даже очеловечивающий огонь свободы, который, по его мнению, присутствует в революции при всем ее ужасе и имморализме.
В анализе революции и ее героев у Достоевского, говорит Переверзев, «…чувствуется много проникновенной правды, трезвого и глубокого понимания природы революции. Во всяком случае здесь гораздо больше правды, чем в сентиментальных и, в сущности, довольно детских представлениях революционных утопистов народнического склада». По ходу статьи описание жестокой стороны революции превращается в чуть ли не завуалированную её критику, которая кульминирует в следующих словах: «Все сбылось по Достоевскому (курсив мой. – Ю.П.) <…> В революции есть что-то дьявольски хитрое, бесовски лукавое. Ужас революции не в том, что она имморальна, обрызгана кровью, напоена жестокостью, а в том, что она дает золото дьявольских кладов, которое обращается в битые черепки, после совершения ради этого золота всех жестокостей. Революция соблазнительна, и понятно вполне почти маниакальное увлечение ею. Достоевский и его герои прекрасно знают этот революционный соблазн… Но вот из бездны поднимается навстречу, рассеивая обаятельные призраки, ничем не ограниченная тирания, — и соблазн уступает место отвращению»4.
Переверзев говорит даже такие неприемлемые и шокирующие для официальной советской идеологии вещи, что «…в той же революции куются цепи нового рабства. Оно рождается из своеволия, из опьянения свободой. Опьяненный свободой, раб становится деспотом, стряхнувший гнет унижения становится угнетателем, и все снова возвращается к исходной точке лишь с переменой ролей. В революции переплелись освобождение с порабощением»5.
Правда, в конечном итоге Переверзев, верный марксизму и марксистскому социологическому методу, оправдывает все эти «эксцессы» аморализма и рабства исторически неизбежной мелкобуржуазной средой, активно участвовавшей в революции. Революционность мелкой буржуазии, согласно марксистским представлениям, носит двойственный и амбивалентный характер. Мелкая буржуазия в одно и то же время революционна и реакционна.
Смелость Переверзева выражается в том, что он открыто говорит о негативных, жестоких и аморальных сторонах Октябрьской революции, объясняя их вырвавшимся из мелкой буржуазии деспотизмом и насилием: «И прямо поражаешься, как глубоко постиг художник психологию мелкобуржуазной революционности. Его не обманул радикализм, яркое революционное бунтарство допролетарского русского подполья. В самых крайних течениях современного ему революционного бунтарства он ясно видел наличность надрыва, наличность реакционного излома <…> Для понимания мелкобуржуазной революционной стихии, которой густо разбавлена наша революция, Достоевский и теперь оказывается незаменимым художником. То, что сказал он о революции, является для нас до сих пор самым глубоким постижением ее сущности, поскольку она плод мелкобуржуазного бунтарства»6.
В позднесоветской и постсоветской культуре выражение «Всё сбылось по Достоевскому» стало практически крылатым в определенных идеологических кругах. Хотя свои истоки оно имеет еще в статье Николая Бердяева «Духи русской революции» из сборника De profundis («Из глубины», 1918 г.) Этот афоризм использовали и часто используют и сегодня в качестве своего рода резюме для общей характеристики советского периода истории: дескать, всё сбылось по Достоевскому, имея в виду прежде всего его роман «Бесы»: бесы в лице большевиков захватили Россию в 1917 году, и сбылись самые мрачные пророчества Федора Михайловича.
К подобной характеристике советского периода истории России и такому цитированию видного литературоведа-марксиста, который в своей статье всё же оправдывал революционных «бесов» и их имморализм, потому что они, с его точки зрения, несли «очистительный огонь свободы», склонны в основном авторы, настроенные к советскому периоду истории резко, радикально по-негативному, видя в нем сплошное господство бесов, один черный провал и никаких других цветов спектра. Проблема тут хотя бы в том, что тогда невозможно выстроить логически единую линию исторического понимания, почему вообще случились революция и советский период, какие у них были предпосылки, почему Россия самодержавная перешла именно в Россию советскую (а не либеральную!), и приходится все произошедшее в советское время списывать на действия черных внешних сил. При этом либо игнорируется, что и через Россию красную вдруг проглянула частично Россия историческая, либо и последняя горячо осуждается в рамках дискурса о «рабской душе народа» и «тысячелетнем варварстве».
К представителям такой точки зрения с непременной ссылкой на «пророка Достоевского» относятся, например, известный «прораб перестройки» Юрий Карякин, литературовед Людмила Сараскина, или известный историк философии и специалист по исихазму Сергей Хоружий. Последний, например, именно с цитирования этой фразы на одной конференции начинает свой доклад «Эсхатология Достоевского в призме современного ренессанса эсхатологии», выдавая отдельно взятую вне переверзевского контекста, но запоминающуюся фразу даже за выражение некоего общего консенсуса: «Общий вывод отсюда тот, что у Достоевского имеется некоторая эсхатология, и Русская революция полностью соответствует этой эсхатологии, укладывается в нее. Разумеется, не один Переверзев тогда полагал так, но это было уже выражением сложившегося консенсуса»7.
Между тем, я убежден в том, что в русской истории XX века далеко не всё сбылось по Достоевскому. В том числе и революция, и ее результаты неправильно оценивать в той пристрастной перспективе и интерпретации, в которой во многом написан сам роман и которую роману дали упомянутые мною выше авторы. Разумеется, они претендовали на строгую научность и говорили как бы от имени науки, как «власть имеющие», не отдавая в должной мере себе отчета в том, что и ими тоже руководят идеологические предрассудки, только с противоположным знаком.
Достоевский великий писатель и великий мыслитель, я сам очень люблю его творчество, признаю его гениальность. Но не стоит из него делать безошибочного пророка и создавать новый культ его имени. Надо и в случае с Достоевским сохранять духовную трезвость.
«Пламенное народолюбие Достоевского» и народ-богоборец
В наше время, когда уже начали издаваться, простите, елейно-лакировочные по содержанию и стилю книги типа «Евангелие Достоевского»8, когда Фёдор Михайлович становится чуть ли не очередным «нашим всем», вслед за Пушкиным (с христианской точки зрения и в случае с Пушкиным это совершенно неправильный взгляд!), полезно поговорить и о его ошибках. Во многом именно эти ошибки не позволяют считать, что русская история конца XIX и XX веков развивалась по Достоевскому. Я имею в виду, прежде всего, его народолюбие, то, что Достоевский русский народ считал главным источником и хранителем христианских истин, народом-богоносцем. За это его неоднократно критиковал другой гениальный русский мыслитель – Константин Николаевич Леонтьев, иронически называя Достоевского «нашим пламенным народолюбцем». Леонтьев на самом деле гораздо более родной для Оптиной пустыни человек, чем Федор Михайлович. Достоевский был здесь один раз, всего несколько дней, и один раз прошел дорогой или тропой, которая зато теперь зовется «тропой Достоевского».
Константин Николаевич Леонтьев купил у Оптиной дом, прожил здесь 4 года, был духовным сыном Амвросия Оптинского. Леонтьев постоянно советовался с ним в том числе по поводу своих сочинений, писал их с его одобрения и одобрения других старцев, и многократно ходил той же самой «тропой Достоевского», о которой мы упоминали выше.
Идея о том, что христианская истина хранится в русском народе, была одной из самых любимых и задушевных идей Достоевского. Оправданно считая, что высшее сословие после петровских реформ отвернулось от исконно русских начал, Достоевский все свои общественные надежды возлагал на простой русский народ, на крестьянство. Надо дескать идти и учиться христианству, религии и подлинной этике у народа, который и хранит истину. Народ перевоспитает и высшие сословия, и нашу безбожную интеллигенцию, отказавшуюся от корней. Поэтому нужно обратиться к народным началам, припасть к «почве», почему Достоевского и называют «почвенником».
Леонтьев же возражал на эту мысль, проницательно предсказывая, что рано или поздно народ все равно пойдет за грамотными, молчащие – за говорящими. Капля камень точит, и говорящие рано или поздно пробьют у увлекут за собой инерциальное молчаливое большинство. Поэтому не надо переоценивать народ. Он сам лишь ведомый. В идеале – высшими, не им сформулированными трансцендентными началами. В конечном итоге и народное большинство держится теми самыми, сегодня осмеиваемыми образованной прогрессивной публикой «духовными скрепами».
Но народ может рано или поздно от идеальных начал и отвернуться – при соответствующей пропаганде и настроениях «грамотного сословия» («интеллектуального класса»). В своей знаменитой статье «Над могилой Пазухина» (1891) незадолго до смерти Леонтьев пишет: «Чтобы русскому народу действительно пребыть надолго тем народом “богоносцем”, от которого ждал так много наш пламенный народолюбец Достоевский, — он должен быть ограничен, привинчен, отечески и совестливо стеснен. Не надо лишать его тех внешних ограничений и уз, которые так долго утверждали и воспитывали в нем смирение и покорность. Эти качества составляли его душевную красу и делали его истинно великим и примерным народом»9.
Русский народ, говорил Леонтьев, воспитала Православная Церковь и византийская по духу дисциплина. Поэтому, чтобы для тех же высших сословий и интеллигенции продолжать оставаться примером, он должен и дальше держаться в этих идеально-государственных узах: «При меньшей свободе, при меньших порывах к равенству прав будет больше серьезности, а при большей серьезности будет гораздо больше и того истинного достоинства в смирении, которое его так красит. Иначе, через какие-нибудь полвека, не более, он из народа “богоносца” станет мало-помалу, и сам того не замечая, “народом-богоборцем”, и даже скорее всякого другого народа, быть может. Ибо, действительно, он способен во всем доходить до крайностей…»10.
Леонтьев говорил в 1891 году, что всего через какие-то полвека наш якобы народ-богоносец по Достоевскому может при определенных условиях стать народом-богоборцем. В действительности, русский народ своей значительнейшей своей части стал народом-богоборцем и народом-атеистом даже в два раза быстрее, всего через двадцать пять лет после процитированных строк. И произошло это тоже в соответствии с предсказаниями Леонтьева – через кратковременную либеральную смуту, крайнюю пагубность и скоротечность которой для России тоже предвидел Леонтьев. В «Византизме и славянстве» он говорил, что если в России примут либеральную конституцию, она по своему воздействию окажется страшнее Пугачева.
Почему?
Потому что с принятием конституции произойдет расшатывание и распад строгих начал, которые держат и стесняют русский народ. Но либеральная смута будет скоротечной. Народ будет во многом бессознательно для себя пересобираться на иных (отчасти схожих) началах, но по тем же контурам, словно железные опилки под действием магнита, если его историческое существование и дальше вообще будет длиться.
Русский же народ силен своим повиновением им, и привитой ему византийской дисциплиной. Все они помимо прочего (выскажу еще одну крамольную для массового современного интеллигентского сознания мысль) выражаются в уважении к строгому крутому начальству и в уважении к нему. Однако, действительно, народ может в определенные периоды своего существования быть ближе или дальше к истине и правде, но не совпадать с ними полностью, это даже логически невозможно, потому что они принадлежат к разным измерениям).
В народе могут сохраняться в живом и действенном виде нравственные заветы и устои. В кризисные моменты истории совершение подвига может быть в нем типическим явлением. Но это может быть лишь потому, что в народе живы и действенны высшие идеальные начала, которые имеют иной, вненародный, трансцендентный источник. Тот или иной народ может быть лишь в разной степени вместилищем высших идеальных начал. Он может воплощать их в своей психологии и деятельности полнее или слабее, может вообще в те или иные периоды своего исторического существования от них отступать, совершать грех отпадения или отступничества. Потом, после покаяния, он может к ним возвращаться и снова пытаться их воплотить в своей жизни. Но он не является их главным источником и творцом, словно бы они даны ему навечно, словно обладание ими ему гарантировано навечно.
Достоевский в своей знаменитой «Пушкинской речи» возложил на русский народ миссию произнести слово окончательной гармонии, всех умиротворить и примирить: «О, народы Европы и не знают, как они нам дороги! И впоследствии, я верю в это, мы, то есть, конечно, не мы, а будущие грядущие русские люди поймут уже все до единого, что стать настоящим русским и будет именно значить: стремиться внести примирение в европейские противоречия уже окончательно, указать исход европейской тоске в своей русской душе, всечеловечной и воссоединяющей, вместить в нее с братскою любовию всех наших братьев, а в конце концов, может быть, и изречь окончательное слово великой, общей гармонии, братского окончательного согласия всех племен по Христову евангельскому закону!»11.
Однако, как говорится, берегитесь, ваши мечты могут сбыться. В XX веке русский народ, на мой взгляд, действительно попытался произнести такое всемирное слово. Однако это произошло совсем не так, как того ожидал Федор Михайлович, и слово было уже не то. Мировую гармонию русский народ попытался установить через коммунизм с его атеизмом и радикальной революционностью – на основе того, что так сатирически и неприязненно пытался изобразить Достоевский в своих «Бесах».
Сегодня мы пребываем в каком-то смысле на развалинах этой попытки «русского всечеловека» осуществить такое примирение европейских противоречий. Сегодня между Европой и Россией имеет место глубочайшая рознь, в которой, впрочем, конечно, не только и может быть даже не столько коммунизм виноват. Более того, лично меня эта рознь скорее радует, ибо сегодня само время леонтьевствует и данилевствует.
Но я сейчас отвлекаюсь от причин этой розни и хочу здесь отметить следующее обстоятельство. Советское время было эпохой, когда мы пытались установить новый мировой порядок, считали, что мы – в авангарде мировой истории, несем всем народам счастье и справедливость. Но на деле получилось скорее пародийное (в отношении того, что имел в виду и на что рассчитывало сам автор) воспроизведение пророческих указаний о русском народе как всечеловеке-примирителе в Пушкинской речи Достоевского. Коммунистическая или большевистская попытка установления мировой гармонии в XX веке реализовалась на базе решительно отвергаемого самим же Достоевским атеизма и социализма. Он, напротив, предсказывал, что русский народ победит атеизм и социализм, проникшие в высшие слои общества, переубедит их и поэтому выступит и их духовным спасителем, и Европы (а что, если они не захотят спасаться?). См. пророчества старца Зосимы из «Братьев Карамазовых». Первое – о победе над атеизмом: «От народа спасение Руси… Неверующий деятель у нас в России ничего не сделает… Народ встретит атеиста и поборет его»12. А что касается социализма, то в России, в противоположность Европе, по ожиданиям Достоевского должна была воцариться социальная гармония: «Даже самый развращенный богач наш кончит тем, что устыдится богатства своего пред бедным, а бедный, видя смирение его, поймет и уступит ему с радостью и лаской ответит на благолепный стыд его»13.
С другой стороны, не имеет ли все же идея всемирной отзывчивости русского человека под собой реальных оснований? Если и можно говорить о ней в положительном смысле (и еще надо уточнять, в какой вообще степени она имеет место), то следует понимать, что это не какое-то натуральное, врожденное и навечно данное качество русского народа, словно «сами звезды сделали нас такими», оно воспитано (если воспитано) господствовавшими тысячелетие «духовными скрепами» – Православием. Сначала идеи, потом психология народа – порядок именно такой, не обратный. И это потом уже в сниженной и превращенной форме и выразилось в советскую эпоху.
В целом, повторюсь, на мой взгляд К.Н. Леонтьев был гораздо более реалистичен, когда предупреждал насчет русского народа, что может статься так, что через какие-нибудь полвека он из «народа-богоносца» станет мало-помалу, и сам того не замечая, «народом-богоборцем», и даже скорее всякого другого народа, быть может. Ибо, продолжал Леонтьев, действительно, он способен во всем доходить до крайностей. То есть, можно сказать, что Леонтьев гораздо более трезво и вернее относился к русскому народу, чем Достоевский.
Продолжение следует
1 Этот цикл статей написан на основании устного доклада, сделанного на «Днях Достоевского в Оптиной пустыни» 13 июля 2025 года.
2 Переверзев В.Ф. Достоевский и революция // «Бесы»: Антология русской критики. М., 1996. С. 527.
3 Там же. С. 528.
4 Там же. С. 528.
5 Там же. С. 528.
6 Там же. С. 531.
7 Хоружий С.С. Эсхатология Достоевского в призме современного ренессанса эсхатологии. Доклад на Международном симпозиуме «Антропология Достоевского. Человек как проблема и объект изображения в мире Достоевского».
8 Митрополит Иларион (Алфеев). Евангелие Достоевского. М.: ТД «Познание», 2022. 232 С.
9 Леонтьев К.Н. Над могилой Пазухина // Леонтьев К.Н. ПСС. Том 8.1. СПб: Владимир Даль, 2007. С. 458.
10 Там же. С. 458.
11 Достоевский Ф.М. Дневник писателя. Август 1880. Глава I // Достоевский Ф.М. Полное собрание сочинений. Т. 26. Ленинград: Наука, 1984. С. 148.
12 Достоевский Ф.М. Братья Карамазовы. Книги I–X// Достоевский Ф.М. Полное собрание сочинений в 30 томах. Том 14. Ленинград: Наука, 1976. С. 285.
13 Там же. С. 286.
Редакционный комментарий
Наш постоянный автор, философ Юрий Пущаев начинает свой новый цикл «Все ли сбылось по Достоевскому?». Пафос автора – Достоевский при всей своей гениальности не был свободен от идейных ошибок, и задача исследователей и последователей, чтобы раскрывать эти ошибки, давая им объяснение с православной точки зрения. В свое время филолог Сергей Бочаров в своей лекции о Достоевском и Константине Леонтьеве отмечал, что русские философы раскололись в выборе одной из сторон этого конфликта: автор «Истории русской философии» отец Василий Зеньковский осторожно выбрал сторону Леонтьева, создатель «Путей русского богословия» отец Георгий Флоровский поддержал Достоевского. В этом споре автор данного текста, очевидно, на стороне Леонтьева. Но этот спор не заканчивается, он продолжается в русской мысли и в самом течении русской истории.
Обсуждение
Об авторе: Юрий Пущаев
Пишите нам свое мнение о прочитанном материале. Во избежание конфликтов offtopic все сообщения от читателей проходят обязательную премодерацию. Наиболее интересные и продвигающие комментарии будут опубликованы здесь. Приветствуется аргументированная критика. Сообщения: «Дурак!» – «Сам дурак!» к публикации не допускаются.
Без модерации вы можете комментировать в нашем Телеграм-канале, а также в сообществе Русская Истина в ВК. Добро пожаловать!
Также Вы можете присылать нам свое развернутое мнение в виде статьи или поста в блоге.
Чувствуете в себе силы, мысль бьет ключом? Становитесь нашим автором!
Автор: “Сначала идеи, потом психология народа – порядок именно такой, не обратный. И это потом уже в сниженной и превращенной форме и выразилось в советскую эпоху.”
К сожалению, в постсоветской РФ статьей №13 Конституции от Ельцина узаконена “идейная пустота” государственной власти, когда ее воля лишена четких исторических ориентиров, обрекая страну на усиленное “топтание на месте” и дальнейшую нравственную деградацию.
И русский народ, и революция (две штуки) – многомерные и динамичные феномены. А их всё время пытаются упростить и редуцировать до двух, а то и одного измерения. Практически все – и Достоевский в своей речи (в отличие от повестей и романов), и Леонтьев, и Пущаев.
Вот, например, «Сначала идеи, потом психология народа – порядок именно такой, не обратный». Ну почему, откуда это следует? Это даже для индивида не работает, не говоря уже о народе, применительно к которому «психология» – довольно далекая метафора. Почему не так, что есть поток идей, а есть «психология народа» и они соединяются на основе своего рода сродства? «Психология» к каким-то идеям более предрасположена и, принимая их, развивается?..
И если «богоносец» через какое-то время оказывается «богоборцем», так в чём была ошибка? В том ли, что неверно было определено отношение к Богу, или в том, что вообще Бог был неверно принят за основание?
И так – во всём.