О «светской апокалиптике»
Размышления по поводу статьи Ю.В. Громыко «Мировой порядок и Апокалипсис сегодня» и ее источника — статьи В.Л. Цымбурского «Апокалипсис на сегодня»
«Иисус говорит им: неужели вы никогда не читали в Писании: камень, который отвергли строители, тот самый сделался главою угла? Это от Господа, и есть дивно в очах наших? Потому сказываю вам, что отнимется от вас Царство Божие и дано будет народу, приносящему плоды его; и тот, кто упадет на этот камень, разобьется, а на кого он упадет, того раздавит»
(Евангелие от Матфея, 21:42-44)
Позволю себе начать с иллюстрации. Как-то в студенческие годы, листая телевизор, я наткнулся на лёгкую и добродушную американскую комедию о вампирах. Это не был известный фильм режиссёра Поланского с беспринципным финалом, но в нём за мистическими первертами тоже охотились, — разумеется, с риском для жизни, — юный студент и его пожилой профессор. Юноша больше полагался на свои чувства, профессор же, внешне, да и, по сути, похожий на одного знакомого мне тогда (и очень уважаемого мною) религиоведа, представлял собой смесь глубоких и всесторонних знаний по исторической демонологии с фактическим неверием в Бога. Исходя из теории, он носил с собой полный саквояж деревянных крестов, чеснока и осиновых кольев. И вот сцена: матёрый вампир, наконец обнаруженный нашим профессором, загнал его самого в угол. У охотника за вампирами, судя по лицу, при этой долгожданной встрече душа уходит в пятки, но он успевает достать из саквояжа распятие и энергичным жестом выставить его перед собой. Происходит «чудо»: крест на вампира не действует. С ядовитой улыбкой он отнимает его у профессора и произносит слова, благодаря которым я только и запомнил эту легкомысленную комедию (а фамилию профессора забыл, так что можно подставить любую): «Нужна вера, мистер …»
Верующий не может, конечно, запретить неверующему или неправославно верующему (потому что православие всё же не национальная культура или этническая принадлежность, а святоотечесая норма веры) читать дорогие, священные для верующего книги, толкуя их на свой лад. Окрики в стиле «руки прочь!» иногда бывают полезны своей провокативностью, заставляя собеседника задуматься о причинах вызванной им реакции, но чаще просто разрушают диалог. Такой цели мы не ставим: христианин должен рассматривать любого собеседника не иначе как потенциально верующего, а потому подозрительный прищур и ярые очи здесь неуместны. Св. Писание, когда-то бывшее сугубо внутренним документом Церкви, теперь доступно почти всему человечеству, а причины обращения к нему, как и обращения или не-обращения к Св. Преданию, являются делом совести каждого.
Самой законной реакцией со стороны православия на светское прочтение Библии будет комментарий, расставляющий все акценты так, как этого требует, со своей стороны, совесть христианина. Любое столкновение веры с неверием и маловерием является ничем иным как моментом выбора: «Или — или».
Светский Апокалипсис сегодня
Обращение светской мысли к Апокалипсису, как и отмечается в статьях покойного Вадима Цымбурского и ныне здравствующего Юрия Громыко, происходит тогда, когда она утрачивает свой собственный большой нарратив: «земля уходит из-под ног». Раз не произошло обещанного западными интеллектуалами «конца истории», счастливо совпадающего с постмодернистской весёлой и карнавальной «смертью больших нарративов» (тогда как-то ухитрились забыть о том, что карнавал в аккурат предшествует Великому Посту), растерянный взгляд человека, оставшегося в истории, приковывает к себе то, что наиболее живуче в ней. И здесь неопределённость пророчеств книги о том, «чему надлежит быть вскоре» (Откр 1:1) превращается из того, что в другие времена ослабляет доверие к ней, в то, что его усиливает.
Предсказуемый, логичный, «гегелевский» ход исторического процесса «длинного XIX-го века» был испытанием для веры в сам эсхатологический обрыв истории, возвещённый христианам; галопирование же тревожных событий века XXI-го, после уроков и разочарований «короткого ХХ-го», испытывает уравновешенность веры и её верность своему догматическому содержанию.
Светская мысль смотрит на веру из зазеркалья, как на свою нереализованную и, как правило, малознакомую возможность. Для неё не происходит испытания веры: она, в точности как и суеверие, охотно протягивает руку к вере в то, что ей представляется спасительным на данный момент. Для религиозного ума здесь происходит удивительная по своей легкомысленной дерзости инверсия религиозного отношения: в пределах нескольких земных лет, от силы десятилетий, мы берём и назначаем некие реперные точки апокалиптическими событиями, чтобы наскоро выстроить на основе священного текста замену очередной почившей в Бозе историософии, залатать дыры в фундаменте исторической жизни, на котором хотим удержаться.
Подобное легковерие отнюдь не одобряется верой. «Бойтесь проницательности верящего» — сказано в Сунне, и это одно из тех высказываний мусульманского пророка, которое не усомнится завизировать христианин. Верующий должен быть недоверчивым, иначе он рискует легко принять антихриста за Христа. Ведь это для легковерия антихрист должен быть чем-то вроде «Большого брата» или «Великого диктатора», чтобы его легко было распознать, начитавшись Оруэлла. Св. Предание же утверждает: он в точности будет копировать Христа, подражая Спасителю во всём, кроме распятия. Он будет выглядеть как Христос, решивший вместо Искупителя человечества стать преобразователем и спасителем цивилизации. Мусульманское предание, при всех расхождениях, в чём-то вторит церковному: Масих даджжаль (Лжемессия) будет предлагать воду, но это огонь, и пугать огнём, но это вода.
Правда, верующие много раз (особенно если суммировать по всем конфессиям) ошибались относительно последних событий. Собственно, в связи с первой такой ошибкой было написано Второе послание к Солунянам св. апостола Павла, являющееся, наряду с Апокалипсисом Иоанна и Евангелиями, главным эсхатологическим документом Нового Завета (именно в нём вводится термин «катехон», который мы рассмотрим ниже). Но те ошибки, не обошедшие стороной и Русь, не были «хватанием за соломинку» в идеологически опустошённое время. Они были нервозным, однако последовательным проявлением верности призыву Христа «ждите», и выражались в усилении аскетизма, чего в современной России пока можно ждать разве что благодаря росту цен или очередному локдауну. Каждый раз несостоявшееся светопреставление оборачивалось испытанием веры, но, поскольку эти её нервные срывы не были проявлением легкомыслия, она выходила из испытания укреплённой. Грозные события в итоге напоминали верующим о том, что мы здесь не навсегда, и несостоявшееся во внешнем плане обращало их внутрь, к собственной душе.
Я поставил бы эпиграфом к этой публикации цитату из переписки Ленина: «Не надо кокетничать с Боженькой», если бы она не проиграла отбор евангельской цитате. Правда, статью В.Л. Цымбурского я, по совести, не назову кокетничаньем: плохо зная Св. Предание, он действительно, тем не менее, мыслит в эсхатологической перспективе. Статья Ю.В. Громыки тоже не кокетлива, но здесь я уже усматриваю скорее деконструкцию священного текста, чем попытку понять реальность исходя из него. Громыко развивает интуицию Цымбурского, согласно которому «книга, заблокированная для исторического самоосуществления, в противовес тому обнаруживала своего рода “запрограммированность” на все большее информационное самораскрытие во времени». Но если для Цымбурского наступление конца, как явствует из его текста, несомненно, то Громыко видит «спасение» в земном плане, соединяя то, что ни в каком прочтении Апокалипсиса соединить нельзя: эсхатологическое спасение (даже в хилиазме «тысячелетнее царство» наступает чудесным образом) и «самоподдержание миропорядка от соскальзывания в катастрофу». Такой подход к тексту требует его убийства как целого для того, чтобы им было можно «пользоваться», не говоря уже о православном Св. Предании: если Цымбурский в нём просто нетвёрд, то Громыко прямо призывает вместо православия к созданию культа советских миродеятелей.
По аналогии же с карнавальным выступлением клоунов вслед за гимнастами мне пришли на память «Апокалипсисы» от современных медийных персон, для которых кокетство уже является частью профессии. Если в одном случае уместно видеть учёное манипулирование, т.к. использованию текста (конечно, не в персональных, а в профессиональных авторских целях) явно отдаётся предпочтение перед верой в него, то в другом случае, при значительно более простой методологии манипуляции, одновременно имеет место азартное отношение к Слову Божьему как своего рода гадательной книге, а может быть, азарт и к коммерческому успеху такого предприятия. И в чём-то безответственное пробрасывание словом, как в уже подзабытом «Апокалипсисе от Владимира» и недавно прошумевшем романе Маргариты Симоньян, даже обладает большей непосредственностью: ведь оно и не рассчитано на особо долгоиграющий эффект. Но то, что подобные приёмы имеют популярность на когда-то святой Руси, говорит об изрядном религиозном одичании христианского народа.
В чём опасность светского прочтения Апокалипсиса?
Опасность светского прочтения Апокалпсиса находится в жёсткой корреляции с его церковным пониманием, о котором я буду говорить ниже. Здесь, забегая вперёд, обозначу её тезисно. Откровение Иоанна относится к последним событиям, завершающим историю мира во времени. После них — вечность, иное, неизвестное нам измерение. Светская мысль обращена к настоящему, временному, циклическому или волновому положению дел с неизбежностью: ведь само понятие «светское», т.е. «секулярное», происходит от латинского saeculum в значении «сей век» и в отличии от «жизни будущаго века», исповеданием веры в которую завершается христианский «Символ веры».
Что может светская мысль поделать с книгой, основное содержание которой составляет конец века сего и самого времени в привычном нам смысле («времени уже не будет» — Откр 10:6), и наступление «будущаго века», причём ни оттягивание, ни приближение этого конца не рассматривается ею как необходимое действие, и даже как возможное? Приспособляя эту книгу под себя, светская мысль
а) мифологизирует настоящий исторический момент, которым она в действительности околдована, представляя его в ложном свете последних событий, к которым он со светской точки зрения и не может относиться, а с религиозной — будет отнесён лишь при совпадении всех признаков;
б) истощает потенциал веры, как в притче про мальчика, часто шутки ради пугавшего своих односельчан криком «волк, волк!» — только крепкая вера не смутится повторением ошибочной эйфории, да и то если научится не поддаваться ей;
в) превращает религиозное отношение в подобие ролевой игры, которой предаются, может быть, с упоением, но не забывая о том, что это игра;
г) тем самым на перспективу закрепляет неверие как основную, серьёзную, взрослую модель поведения, а веру — как дополнительную, детскую, досужую. «Парадокс» заключается в том, что, даже искренне подыгрывая религии, неверие, оставаясь самим собой, только портит её.
Такова религиозная опасность применения светской мысли к эсхатологическому пророчеству. Одновременно с этим в самой же светской перспективе происходит следующее:
а) исторический процесс мистифицируется и скрывается от оптики трезвого системного анализа, который никогда не должен путать «человеческое и слишком человеческое» с тем, что может принадлежать лишь духовным сущностям, смешивать непоследовательное и сбивчивое мирское с последовательным и абсолютно настойчивым — но потому же легко переменяющим средства — сатанинским, которое этому анализу неподвластно;
б) процессуальному придаётся не присущий ему смысл окончательного, итогового, что мешает ориентироваться в нём как в текущем, изменчивом, во многом случайном и непредсказуемом;
в) с другой стороны, итоговое предстаёт в светском легкомысленном видении как всё то же процессуальное, эволюционное, подвластное человеческим усилиям, что прямо ведёт к утопической мечтательности вместо исторической ответственности. В итоге мы обнаруживаем, что, как мистики бывают иногда величайшими прагматиками, так светские методологи подчас оказываются фантастами и духовидцами.
Принципы церковного понимания Апокалипсиса
Даже Цымбурский, как будет видно ниже, не читал внимательно св. отцов. Его отзывы об их экзегетических решениях примерно так же поверхностны, как оценки, даваемые популярными проповедниками знаменитым философам. О православии в строгом смысле, как мышлении вместе с отцами, в обучении у отцов и послушании к ним, здесь речи не идёт. При этом нет и отрицания православия. Хотя вот, например, Сергей Переслегин, тонкий аналитик и не слишком удачливый (по крайней мере в том, что касается военных событий) предсказатель, известен как протестант и от него не ждёшь, при всей его русскости в других отношениях, послушания св. отцам. Цымбурский же «не казался православным “радикалом”, хотя была очевидна его фундаментальная православность. И в самом деле, какая-то нота глубокой, искренней религиозности чувствуется в его текстах. Вместе с тем, они демонстрируют всё то же «одичание» России относительно тех основополагающих текстов, которые она веками хорошо знала и в которые истово веровала на этапах своего созидания. (Владимир Мономах, например, цитирует Св. Писание и воспроизводит святоотеческие принципы так же естественно, как дышит; цитата вязью из Книги Иисуса Навина на знамени князя Пожарского была понятна его современникам).
Что касается статьи Громыко, она значительно сильнее обращена к посюстороннему, чем экзегеза Цымбурского, и образы последних событий из Апокалипсиса в ней используются так, что эсхатологическое спасение просто подменяется историческим. Громыко вопрошает: «Что противостоит приближающемуся Апокалипсису, раскрывающему ужас последних времен, и как спастись?» И даёт вполне мирской, хотя сдобренный религиозной фразеологией ответ: «Это возможно только воспроизводя промоленный и выстроенный мировой общественных порядок устойчивого миродействия, дополняя его миромышлением и мирокоммуникацией, обращенной ко всем аудиториям, всех государств, всех народов и всех конфессий». Собственно говоря, только сугубо светскому, нецерковному, неправославному автору и простительны подобные медитации на тему завершающей книги Библии, которая в глазах веры обращена вовсе не ко всем аудиториям, тем более не ко всем конфессиям, и обещает спасение лишь в вечности.
Если Цымбурского подчас удивляют «витающие в облаках» толкования отцов, которые вполне «конкретные» события Апокалипсиса — потрясающие битвы, звучные географические места — толкуют аллегорически как явления духовного мира, то это потому, что он не знает принципов этих толкований, выработанных Церковью и являющихся частью её соборного сознания.
(А) Самым общим из таких принципов является как раз духовность. Отцы Церкви, правда, отвергли крайний аллегоризм Оригена, согласно которому материальный мир есть лишь область научения символам, и события в нём сами по себе почти ничего не значат. В отличие от Оригена, они учили, что мир один и жизнь даётся один раз, а ответственность за неё возрастает пропорционально развитию личности, время коротко и дела имеют большой вес. Однако то, что происходит в духовном измерении, реально. Так, человеческие страсти подчинены более сильным духовным импульсам: отсюда закон, согласно которому всё прагматическое рано или поздно упирается в иррациональное, все конечные цели срываются в бесконечность. Битвы в мире духа важнее, чем битвы на Македонских и всяких иных полях. В конце концов не под Мукденом или Перемышлем последний русский Царь потерял свою Империю, а в сердцах своих подданных; не бункеры сохранили до сих пор завоевания исламской революции в Иране, а вера собравшихся на улицах людей, которые у нас не вышли защищать государство ни в 1917, ни в 1991, тем самым без лишних слов расписавшись в том, что их вера мертва.
(Б) Более конкретный принцип составляет христоцентризм. «Все пророки пророчествовали только о дне Мессии», — гласит еврейское предание, и христиане с этим согласны, видя пророчества частью исполнившимися, частью ожидающими окончательного исполнения на Иисусе Христе. Как раз об этом окончательном исполнении говорит Откровение Иоанна. Задавая вопрос, «что противостоит приближающемуся Апокалипсису», Громыко не только игнорирует первые абзацы статьи Цымбурского, в которых объяснено, что «для Иоанна Богослова и многих поколений его читателей слово “апокалипсис” не означало ни “страшной бездны”, ни “катастрофы”… оно значило “откровение”», но и не учитывает того, что на самом деле христиане всё-таки ждут пришествия своего Спасителя. «Когда же начнет это сбываться, тогда восклонитесь и поднимите головы ваши, потому что приближается избавление ваше» (Лк 21:28). Говорить об Апокалипсисе, забывая Бога, ставшего ради нас Человеком, не перестав быть Богом, с церковной точки зрения буквально есть nonsense: бессмыслица. Такой способ чтения может быть лишь деконструкцией текста, основанной на презумции «смерти автора».
(В) Рекапитуляция — это принцип, согласно которому Апокалипсис не обязательно и не во всех частях должен читаться как линейное повествование. Будучи отражением духовных событий, богословским текстом об отступлении церквей, покаянии, неизбежном конце света, он описывает эти непостижимые для обыденного сознания вещи с разных точек отсчёта, снова и снова возвращаясь к началу. Подробно эту смену картин мы не можем здесь проследить, и у разных богословов толкования во второстепенных деталях могут не совпадать. Но удивление Цымбурского, почему древних «толкователей не насторожило хотя бы то, что в видении о семи чашах эпизод Армагеддона, пребывая под знаком шестой чаши, явно предшествует суду над Вавилоном, подпадающему под седьмую чашу», получает с точки зрения принципа рекапитуляции свое удовлетворительное разрешение. Прежде всего, не обязательно, чтобы все «чаши» означали следующие друг за другом события. Они могут означать совпадение ряда событий, в том числе одновременных, являющееся признаком последнего времени. То же самое относится к употреблению в Библии союза «и» как начала нового предложения: зачастую он означает не следующее событие, а оговорку или обстоятельство, т.е., в том числе, иногда даже событие предшествующее. Например: «И поразит Господь египтян язвой великой и уврачует их врачевством, и обратятся они ко Господу, и услышит их и уврачует их» (Ис 19:22). Здесь видно, что после второго «и» дано более подробное описание того, что уже было сказано, и причины этого. По тому же правилу слова «и Вавилон великий воспомянут пред Богом, чтобы дать ему чашу вина ярости гнева Его» (Откр 16:19) не означают, что падение Вавилона не может быть одновременным или даже предшествующим для каких-то из событий, описанных ранее.
(Г) Ещё одним принципом, благодаря которому христианин не должен был ошибиться в опознании последних времён, чтобы раньше времени не убежать во внутреннюю или внешнюю «пустыню», является упомянутое в предыдущем пункте совпадение. Апостол Павел во Втором послании к Солунянам, Иоанн в Апокалипсисе, Сам Господь в Евангелиях говорят о признаках последних событий не для того, чтобы каждый читатель выбрал себе по вкусу, а для того, чтобы отличить время, когда совпадут они все, от любого другого времени. В более широком применении этот же принцип формулируется как извлечение смысла из полноты Св. Писания, а в православии — Св. Писания как ядра и Св. Предания как потенциально неограниченной (но проявляющейся в границах Церкви) его периферии. Это, пожалуй, динамическая задача для самой Церкви: чем больше из своего же предания ей, странствующей во времени, удаётся принять во внимание и осмыслить, тем лучше. Для этой цели существует церковное знание, богословие и его история. Легко видеть, что данный принцип очень сильно расходится с вошедшим в привычку незнанием как Библии, так и её святоотеческой экзегезы у большинства православных в России.
Означает ли принцип совпадения, что все события Апокалипсиса относятся только к самым последним дням, и его вообще нельзя экстраполировать на историю? Нет, напротив, эта книга, в которой запечатлено и такое доисторическое событие, как падение Сатаны с неба, считается, в определённом смысле, описанием всей земной истории; а конкретно четыре всадника толковались отцами Церкви как четыре эпохи в истории христианской веры, и эта интерпретация легла в основу сравнения Руси с «пустыней», в которую бежала Жена, в знаменитом послании старца Филофея. Сейчас мы можем оценить, что Филофей был во многом прав: Россия действительно сыграла роль «пустыни», в которой и дальность расстояний, и суровость образа жизни способствовали сохранению православия, во всех других странах или оскудевшего, или стеснённого в своём распространении властью иноверцев. То, что теперь православие оказывается востребованным в разных регионах мира, Филофей, хотя его взгляд и кажется более пессимистическим, отчасти тоже предусмотрел, ведь его слова о нашей Церкви, которая «во всей вселенней паче солнца светится», фактически являются метафорой маяка. Россия оказалась местом интеллектуального сбережения православия и источником его материальной поддержки, благодаря чему стало возможно его возрождение в странах, освобождённых от османского, польского и австрийского иноверного владычества. Тем самым она косвенно (больше, чем прямо) повлияла на всплеск распространения православия в мире, который мы наблюдаем сегодня — не через эмиграцию только, но через обращение многих американцев, англичан, филиппинцев, кенийцев, индонезийцев и т.д. Совершается проповедь народам «до края земли», после которой и должны наступить последние события, причём мы не знаем меры полноты этой проповеди, которая послужит причиной ненужности, а стало быть, отнятия «удерживающего», чем бы он ни был. Попытка остановить эту проповедь, чтобы отсрочить наступление последних событий, если бы она была предпринята, могла бы служить образцом неверующего безумия, покушающегося препятствовать Богу.
Вернёмся к принципу совпадения. Он не обязательно подразумевает одновременность событий, но непременно — их завершённость к тому моменту, когда должно исполниться всё. Этот принцип толкования Апокалипсиса располагает не к нервному улавливанию хотя бы одного признака, но к созерцанию постепенного явления их всех, с той единственной целью, чтобы не забыть о Втором Пришествии, не соблазниться иным, иллюзорным сценарием будущего.
Вопрос о катехоне
Одним из признаков того, что Цымбурский приводил слова св. отцов не всегда по первоисточникам, а иногда едва ли не по болтовне на православных форумах (в низком уровне которой он сам, конечно, не был повинен), служит «цитирование» им некогда любимейшего на Руси, и уже издревле хорошо у нас переведённого и читавшегося свт. Иоанна Златоуста. При этом по существу своих рассуждений в этом фрагменте Цымбурский прав. Он пишет: «Со времен Иоанна Златоуста христианский восток отождествляет катэхонта с благой силой православной монархии, связывающей мировое зло… Однако вопрос в том, мог ли фактор, задерживающий наступление царства Зверя, а значит, и приход Христа, рисоваться силой однозначно положительной в обстановке языческой Римской империи I в. И не могла ли эта обстановка делать ранних христиан воспримчивыми к существенно иному ракурсу мировых судеб? Думается, нельзя быть уверенными в том, что апостол Павел — современник Калигулы, Клавдия и молодого Нерона — при всей гордости своим римским гражданством придавал идее катэхонта такой же ценностный характер, который спустя три века был очевиден для подданного христианской империи Иоанна Златоуста».
Интуиция Цымбурского полностью подтверждается в учении священномученика Ипполита Римского (II-III вв.), одного из самых первых толкователей Апокалипсиса. Для св. Ипполита «удерживающий», о котором апостол Павел упоминает в 2 Сол 2:7 — это Римская империя, но языческая, гонительница христиан, к которой он вовсе не питает тёплых чувств. А что у святителя Иоанна Златоуста? У него, хотя он живёт уже при православной монархии (от которой сам же и пострадает), толкование, на самом деле, такое же.
«Справедливо всякий может, во-первых, спросить, что такое удерживающее (τό κаτέχον), и потом обнаружить желание узнать, почему так неясно говорит об этом Павел?.. Одни говорят, что это благодать Св. Духа, а другие — римское государство; с этими последними я больше согласен. Почему? Потому что, если бы хотел говорить о Духе, то не выразился бы об этом неясно… Но так как говорит это о римском государстве, то понятно, почему он только намекает на это и до времени говорит прикровенно. Он не хотел навлечь на себя чрезмерной вражды и бесполезной опасности. В самом деле, если бы он сказал, что в непродолжительном времени разрушится римское государство, то тогда немедленно его, как возмутителя, стерли бы с лица земли, и всех верующих, как живущих и подвизающихся для этого… Не из страха, но чтобы научить нас тому, что мы не должны навлекать на себя чрезмерной вражды, когда ничто нас к этому не принуждает… [Итак,] когда прекратится существование римского государства, тогда он (антихрист) придет… потому что до тех пор, пока будут бояться этого государства, никто скоро не подчинится (антихристу); но после того, как оно будет разрушено, водворится безначалие, и он будет стремиться похитить всю — и человеческую и божескую — власть. Подобно тому как прежде того разрушены были царства, именно: мидийское — вавилонянами, вавилонское — персами, персидское — македонянами, македонское — римлянами, так и это последнее разрушено будет антихристом, а он сам будет побежден Христом»[1].
Аналогичные толкования мы встречаем и у большинства других древних отцов. Но уже из слов Златоуста мы можем понять, откуда возникла более поздняя и частная интерпретация (но наиболее известная у нас), по которой катехоном является православное царство. Если во времена Златоуста Римская империя рассматривалась как «ойкумена», противостоящая хаосу варварского мира, то с определённого времени ведущей силой на планете стали христианские монархии Европы. На них естественно перешла государственная харизма Рима. Среди них Россия занимала особенное место, с бóльшим правом, чем другие, считая себя наследницей Византии — не из-за Софьи Палеолог или происхождения Рюриковичей от Августа, но из-за того, что в ней единственной сохранилась и церковная, и независимая от иноверцев светская иерархия.
Притязания России на имперское наследие не были чисто теоретическими: её мощь росла и в географическом, и в демографическом, и в других планах. С этой точки зрения, она естественно наследовала если не статус катехона, то притязание на него. После падения монархии, как и после разрушения Союза, Россия не перестала быть империей, однако притязать на статус того самого, христианского Рима она сейчас не может. Всё дело в том, что, если бы наша страна была действительно православной, она востребовала бы православный монархический строй. В настоящее время она востребует лишь до какой-то степени симуляцию его тени, но не более. Православные русские люди знают, что у России есть монарх — это Божья Матерь в образе Державной иконы, и это означает уход монархической идеи как таковой вглубь сознания глубинного православного меньшинства. Разумеется, в истории нельзя исключать, что меньшинство станет однажды если не большинством, то критической массой, и что Китеж опять поднимется со дна.
Следует отметить, при этом, что разделённость Римского царства предсказана пророком Даниилом. Более того, по толкованию св. Ипполита это будет разделение именно на страны с демократическим строем. Читателю может показаться, что я смеюсь над ним или доверчиво цитирую какие-нибудь пророчества Нострадамуса, каждый год пополняющиеся в Интернете новыми данными. Ничего подобного, вот аутентичная цитата из труда св. Ипполита «О Христе и антихристе», который источниковедение относит «к числу несомненно аутентичных произведений»[2] св. отца:
«Только тогда, когда… десять пальцев истукана превратятся в демократические царства (δημοκρατίας), и десять рогов зверя разделятся на десять царств, мы будем иметь возможность видеть более ясным образом всё предложенное, а также и размышлять об этом с достаточною очевидностию»[3].
С этой точки зрения противостояние русского двуглавого орла и американского белоголового орлана, держащего в своих лапах фактически цитату из Вергилия, происходит в рамках одного разделённого Рима. Когда он воссоединится вновь под властью одного царя, согласно древнерусскому рукописному Толковому Апокалипсису, это и будет антихрист.
Что же является сейчас «катехоном»? Фактически, это историческое сознание разных народов, их идеологии, религии, мифы — в той мере, в какой они препятствуют их слиянию в один субстрат, который первоначально, ещё в рамках «демократий», будет «яростно» обращён к суете земного мира (Вавилон), но потом изменится и ещё более «яростно» прильнёт к религиозному чаянию (антихрист). Сейчас решительно неясно, насколько близки к нам эти события, но кажется, что мы пока на одном из предшествующих витков, т.к. глобализация снова не удалась.
Ясно только то, что христианское историческое сознание — одно из самых стойких перед соблазном слияния в этом субстрате, при условии, что христианство достаточно ортодоксально, а ортодоксия не номинальна и не музеифицирована, т.е. в ней не утрачен живой и живительный страх Божий. С данной точки зрения и Россия, и даже Россия по преимуществу всё-таки призвана быть катехоном. Она и сама не найдёт для себя другого исторического смысла, кроме этого: тысячелетнюю историю не заменишь произвольно, как молодящиеся старцы-трансгуманисты чают заменить себе клетки тела. В худшем случае наши эксперименты с исторической беспамятностью просто закончатся политической гибелью, а Бог призовёт на службу народы, приносящие плоды.
Вопрос о Вавилонской блуднице
Поддерживать ли Вавилонскую блудницу сегодня, или бросить её — вопрос, из-за которого так явно торчат уши актуальных прогнозов российско-американских отношений, что его применение к прочтению Апокалипсиса может показаться непристойным. Впрочем, почему не российско-китайских? И Америка, и Китай, и сама РФ с их нелепыми небоскрёбами, с притязанием на статус международного финансового центра, с желанием столиц и других крупных городов продавать свои укромные районы (когда-то гордость и ревность коренных жителей) любовникам со всего мира, царькам и князькам всей планеты — вполне себе филиалы одной и той же Великой блудницы, наряду с Лондоном, Токио и другими.
Кто сказал, что Вавилон должен быть локализован в одной точке? Иоанн загадочно упоминает об «улице великого города, который духовно называется Содом и Египет, где и Господь наш распят» (Откр 11:8).
Надо отдать должное обоим нашим авторам — и В.Л. Цымбурский, и Ю.В. Громыко — не ставят этой дилеммы. Цымбурский развивал проект «Остров Россия», предполагая спасение в том, чтобы остаться в стороне от мировых конфликтов. Идея эта лично мне очень симпатична. Проблема в том, что, как в новелле Эдгара По, нельзя закрыться от чумы в замке, когда чума уже внутри. Текущий украинский конфликт показал, как минимум, одну вещь: каковы бы ни были причины «странной войны», по её ходу выясняется всё отчётливей, что обе стороны разделённой Руси не вполне принадлежат самим себе. Замкнуться в остров нельзя не потому, что мир ждёт от нас великих свершений, а потому, что внутри самой России пролегает граница между Вавилоном и богомольной Москвой-матушкой, причём по ходу последней итерации золочения куполов повсюду наступал Вавилон, и даже требовал крови.
Этот мотив — духовной борьбы внутри самого христианства, даже самой Церкви — есть у древних толкователей Апокалипсиса. Россия сама с собой и на международной арене играет роль, определённую её сложностью, разделением, несогласием внутри себя самой. Вероятно, то же происходит и с другими странами: отсюда нарастающая «сумасшедшинка» в мировых событиях в целом. Исцеление от этого недуга, с богословской точки зрения, может быть только духовным. Бесы изгоняются, по словам Спасителя, лишь молитвой и постом. До тех пор, пока эти средства будут «непопулярны» на некогда святой Руси, мы будем метаться и наносить себе всё новые раны.
Громыко поправляет Цымбурского, предсказывая близящийся конец гегемонии США. (Прогнозы методологов стоит изучать методично, соотнося их с наступающим вслед за ними реальным будущим, для оценки степени точности этих прогнозов и действенности такого рода методологии). И здесь, по его мысли, Россия должна не стоять в стороне, но активно принимать на себя роль центра. Прочитаем самые важные слова в завершающей части текста нашего уважаемого оппонента:
«Что же это за мировой порядок, который оттягивает разрушение мировой блудницы Вавилона и не даёт впасть в пучину брани всех десяти царей друг другом, в их злобном разрушении Вавилона и взаимоубийствах, подчиняясь цифре Зверя? Этот мировой порядок связан с бескорыстной возможностью наделения любого народа и любого государства исторической субъектностью. Возникновение исторической субъектности возможно сегодня в мире, если страна или народ формирует собственные полномасштабные производительные силы, включая науку на национальном языке, со всей системой уникальных образов для научных концептов, которые порождает национальный язык, системную промышленность и развивающее образование, превращающее население в мыслящую нацию, у которой повышается уровень организации сознания. Единственная страна, которая обладает практикой реального создания полномасштабных производительных сил у других народов – это СССР… Именно этот способ миродействия, а, точнее, память о нем вызывает переживание надежды у всего человечества, удерживающегося от вползания в мировую бойню. Память об этом добром и бескорыстном способе планетарного миродействия, который может быть утерян и забыт, а отнюдь не обращение к национальному самосознанию и даже к национальной религиозности является своеобразным Катехоном (удерживающим) и надеждой на спасение».
Кажется, что обращению к «национальной религиозности» (т.е. святому православию, которое на самом деле не национально, а надмирно и составляет для христианина смысл всей мировой истории) и к «национальному самосознанию» (которое и есть историческая память) Громыко противопоставляет память о том, как мы поддерживали суверенитет других народов. Я не питаю ресентимента к СССР, в научно-технический потенциал которого вкладывали ум и силы мои деды и прадеды, и не являюсь противником бескорыстной поддержки народов, хотя бы тех из них, которым она идёт на пользу.
Смущает одно: а что, кроме памяти, мы можем предложить другим, хотя бы народам близкой нам Средней Азии с их растущим населением и нарастающим водным кризисом, не наведя порядка в своём собственном доме? Разве наука, техника, управление, образование не находятся у нас теперь в том состоянии, в котором (приводя самое мягкое сравнение) находился Наполеон в известном рекламном ролике «Банка Империал», протягивающий желавшей посмотреть на него старушке памятную монету со словами «Посмотрите, мадам… здесь я выгляжу гораздо лучше»?
Дом, разделённый в самом себе, по нелживым словам Спасителя, не устоит. Никакая мечта о мировом проекте и «Русском Космосе», никакой «культ почитания» советских деятелей (у которых нам стоило бы перенять не профили на знамёнах, а, скорее, практические навыки борьбы с коррупцией, халатностью и разгильдяйством, которые рано или поздно доведут нас до чрезвычайного положения), не поможет навести порядок в собственном доме, для появления воли к которому есть только два средства: живая, твёрдая память и живая, твёрдая вера.
P.S.
Специалистов по Апокалипсису Иоанна (к числу коих я не принадлежу) в нашей стране можно буквально пересчитать по пальцам одной руки. Рекомендую прочитать работы моего коллеги по Свято-Тихоновскому университету Антона Сергеевича Небольсина, в том числе недавно изданный им совместно с его супругой Елизаветой Викторовной Матеровой перевод толкования на Апокалипсис влиятельного древнецерковного экзегета Тихония Африканского с научными комментариями[4], а также статьи в Православной энциклопедии, без преувеличения лучшем гуманитарном энциклопедическом издании на русском языке. Небольсиным и его учениками был разработан сайт, содержащий ценные материалы по научному изучению Апокалипсиса: http://apocalypse-st.ru/ Из более ранних церковных авторов нашего времени советую познакомиться с трудами профессора Николая Евграфовича Пестова «Свет Откровения. Размышления над Апокалипсисом» и архиепископа Аверкия (Таушева) «Апокалипсис в учении древнего христианства».
[1] Иоанн Златоуст, свт. Беседа 4-я на Второе послание апостола Павла к Фессалоникийцам.
[2] Ткаченко А.А. Ипполит Римский // Православная энциклопедия. Т. 26. С. 212.
[3] Ипполит Римский, сщмч. Изложение на основании Св. Писания о Христе и антихристе, XXVII.
[4] Тихоний Африканский. Толкование на Апокалипсис. М.: ПСТГУ, 2023.
Редакционный комментарий
Мы попросили известного религиоведа, преподавателя кафедры истории религии и религиоведения философского факультета МГУ Илью Вевюрко оценить в качестве безусловного знатока святоотеческой традиции ту трактовку книги Откровения Иоанна Богослова, которую в свое время предложил в ряде текстов Вадим Цымбурский и попытался развить в недавней статье философ Юрий Громыко. Не вступая в спор с автором, отметим только, что «светская апокалиптика», не будучи, разумеется, церковной и в то же время научной, может все же быть частью культуры, оказывая влияние в том числе и на церковную мысль. Здесь наиболее убедителен пример Владимира Соловьева с его «Краткой повестью об антихристе». Цымбурский со своей стороны и не претендовал на статус богослова, он считал, что любой философски осмысленный дискурс о России, ее призвании и ее будущем, предполагает определенный эсхатологический подтекст, а его невозможно разрешить без обращения к тексту Священного Писания. Поэтому любому светскому мыслителю, пишущему о России, с его точки зрения, приходится посвятить себя в том числе и «светской апокалиптике».
Автор этой статьи не является дипломированным богословом, но, получив от Церкви доверенность на воспитание будущих богословов в церковном Свято-Тихоновском университете, в том числе по предмету для магистрантов «Проблемы метода в истории теологии», должен быть способен сформулировать если не прямо современную эсхатологию Православной Церкви (это дело всей Церкви, а не отдельного, даже и дипломированного богослова), то хотя бы некий минимум sine qua non, т.е. без чего апокалиптика не может быть признана православной, и, следовательно, не может принести пользы той общности людей, — не только национальной, но и всемирной, — которая, по известному выражению покойного проф. Александра Панарина, сложилась и существует, и может выжить, не изменив себе, только как «православная цивилизация в глобальном мире».
Обсуждение
Об авторе: Илья Вевюрко
Пишите нам свое мнение о прочитанном материале. Во избежание конфликтов offtopic все сообщения от читателей проходят обязательную премодерацию. Наиболее интересные и продвигающие комментарии будут опубликованы здесь. Приветствуется аргументированная критика. Сообщения: «Дурак!» – «Сам дурак!» к публикации не допускаются.
Без модерации вы можете комментировать в нашем Телеграм-канале, а также в сообществе Русская Истина в ВК. Добро пожаловать!
Также Вы можете присылать нам свое развернутое мнение в виде статьи или поста в блоге.
Чувствуете в себе силы, мысль бьет ключом? Становитесь нашим автором!
Спасибо
Тоже очень хорошая статья.
И правильно, что без веры догматической нет спасения. Хочешь спастись – уверуй душой и сердцем.
Как это сорганизовать в себе? Только восстановлением (скорее, уже заново воссозданием) православной веры в догмате ее. Почему не получается? Потому что старая культура России какой-никакой православной и была уничтожена Советами с КПСС.
Возможно ли такое восстановление? Да, если “горе от ума народного” будет исправлено, вылечено, облагорожено. Как и кем возможно выстроить заново “мост от человека к Богу”?
Предстоит большая дорога от вконец падшего человека (интеллектуала ли или простого смертного, или ненасытного русского-де олигарха и мелкого собственника-добытчика) к осмысленной вере в Триединого Вседержителя.
Раньше было, казалось, проще: народ был неграмотен и кучковался вокруг приходов…
Без восстановления православной культуры, удерживающей от безумства технократии, Россия ни как остров, ни как… Да никакой ее НЕ БУДЕТ !
А пока:
«ОБЫШЕ́ДШЕ ОБЫДО́ША МЯ,
И И́МЕНЕМ ГОСПО́ДНИМ ПРОТИВЛЯ́ХСЯ ИМ»,
(Псалтирь 117:11)
Первая половина статьи, по сути, посвящена тому, что нужно верить в Бога, ходить в церковь и следовать учениям и толкованиям православных богословов. Вторая излагает традиционный богословскиё подход и интерпретации Апокалипсиса.
При этом авторитет богословской экзегезы зиждется на тезисах первой части, то есть что неверующий априори отрезан от «правильного» понимания текста, а в остальном, на мой взгляд, разницы между богословской и светской экзегезой нет: и одна, и вторая используют энигматический текст как матрицу для дискурса.
Отличие между Громыко и Вивюрко, на мой взгляд, в том, что один пытается использовать матрицу Апокалипсиса перспективно и проактивно, а второй – ретроспективно и пассивно (советует ждать полного совпадения всех признаков), один пытается внести древний текст в современность, а второй – выносит его Бог весь куда.