Китай – альтернатива Западу. Или?
Намек на объяснение, как ни странно, подсказывают сериалы дунхуа (китайский вариант аниме), приобретшие немалую популярность во всём мире, в том числе и у нас.
Во всех них, где показывается условно средневековый мир, наше (условно) настоящее, ближайшее или Бог весть какое далёкое будущее, нет никакого исторического процесса в привычном человеку европейской культуры смысле (развивается только сюжет), история регрессивна или, в лучшем случае циклична. Все великие герои, мудрецы, их свершения, открытия и т.п. – всё в далеком прошлом, а к главному герою тем или иным образом попадают лишь какие-то осколки прошлого (свитки, артефакты, существа) и он их использует, в лучшем случае возрождая достижения этого прошлого. Впрочем, поскольку герой дунхуа и маньхуа «культивирует» себя и, таким образом, сюжетно развивается сам и привносит некий прогресс в свой мир, эту китайскую модель исторического (мифопоэтического) времени можно назвать «регрессивно-прогрессивной», с перспективной прекращения в конце концов в циклическую.
Регрессивная модель времени известна в Европе, как минимум, с древних греков. Например, Гесиод описывает историю человечества как процесс упадка: от «золотого века» (точнее, «золотого рода» людей) к «железному». И в Поднебесной также было распространено аналогичное представление о «золотом веке древности», имевшем место быть во времена правления легендарных китайских императоров Яо и Шунь. В каноническом конфуцианском трактате «Ли цзи» («Записи о ритуале») описывается такой порядок деградации человечества: от эпохи Великого Единения (Да тун) к эпохе Великого Процветания (Тай кан) затем – Малого Процветания (Сяо кан), после чего наступила эпоха Хаоса и упадка (Цзюй луань)[1].
Можно возразить, что анимация и комиксы – это всё из сферы развлечений, это несерьёзно, и не может служить весомым аргументом в ответе на интересующий нас вопрос о способности Китая быть мировым лидером. Поэтому обратимся к бесспорно важной для современного мира сфере экономического развития. Китай здесь, в частности, прославился стратегическим проектом глобального развития «Один пояс, один путь».
Впервые идею этого проекта высказал председатель КНР Си Цзиньпин в сентябре 2013 г. в своем выступлении в университете в Астане во время визита в Казахстан. Он напомнил о значении древнего Великого Шёлкового пути, соединившего Европу и Азию, для всей человеческой цивилизации и выразил уверенность, что его возрождение в качестве нового Шёлкового пути может способствовать совместному гармоничному развитию разных стран и народов. Позднее он предложил странам-членам и наблюдателям Шанхайской организации сотрудничества, которые расположены вдоль древнего Шёлкового пути, присоединиться к предложению Китая и принять на себя ответственность за реализацию этой идеи. Вскоре, в октябре того же года во время визита в Индонезию он заявил, выступая в парламенте, что регион Юго-Восточной Азии с древних времен был важным узлом «Морского Шёлкового пути», и что Китай предлагает странам АСЕАН укреплять сотрудничество на море и совместно формировать «Морской Шёлковый путь» XXI-го века. В следующем, 2014 году, он предложил идею возрождения Великого Шёлкового пути европейским и арабским странам.
Китайский ученый Бин Фэн в монографии «Инициатива «Один пояс, один путь»: китайский взгляд на глобальное развитие» так излагает историю рождения этого проекта.
Термин «Великий Шёлковый путь» ввел немецкий географ Фердинанд фон Рихтгофен в 1877 году, и долгое время этот канувший в Лету караванный путь интересовал только историков. В XX веке за границами Китая начался подъем исторических исследований Великого Шёлкового пути, с одной стороны, в рамках исторической экономики, а с другой – в связи с перспективами развития туризма в ряде стран.
В самом Китае первый этап истории проекта «Один пояс, один путь» начался в 80-х годах и носил в основном исторический и культурологический характер. Бин Фэн вспоминает, что в середине 80-х годов департаменты печати Синьцзяна, провинций Шэньси и Ганьсу организовали работы по изучении истории Великого Шёлкового пути, главным образом в период династий Хань (206 до н.э. – 220 г. н.э.) и Тан (618–907 гг.). Опубликовано большое количество научных работ, посвящённых всестороннему изучению степной культуры кочевых народов, проживавших на территории северо-запада Китая.
Второй этап истории проекта автор монографии отсчитывает с 12 сентября 1990 г., когда была осуществлена стыковка рельсовых путей железной дороги Северного Синьцзяна с линией Туркестано-Сибирской магистрали Советского Союза. Стыковка расценивалась как открытие евразийского континентального моста, которому дали имя «Второй Евразийский сухопутный мост». С той поры исследования, посвященные Великому Шёлковому пути, вступили в стадию изучения с точки зрения прикладной экономики и практики, в центре внимания которой оказалась политика правительства, направленная на ускоренное развитие западных регионов Китая. Началось формирование комплексной «науки Шёлкового пути». Наконец, через 20 лет, «из глубин источника развития мировой цивилизации» и научных исследований возникла концепция глобальной экономической стратегии Китая «Один пояс, один путь».
Название первой главы указанной монографии Бин Фэна говорит само за себя: «Продолжение традиций прошлого и открытие новых путей для будущего», а нижеследующий тезис выражает мысль, проходящую красной линией через весь труд:
«В исторических и практических особенностях торговли на Шёлковом пути заключается его непреходящее очарование. Развитие проекта «Пояс и Путь» представляет собой логичное возвращение и новаторство современных геополитических теорий, которое приблизило людей к видению развития прошлого и будущего и открыло новый путь для предотвращения и устранения множества «глобальных рисков». Совместное развитие Китая и мира в целом вступило в новую эру Шёлкового пути».
С одной стороны, проект «Пояс и Путь» служит выдающим примером позитивного использования клиополитики[2], на основе которого, как указывает китайский автор, стал вырабатываться совершенно новый, целостный взгляд Китая на ключевую стратегию в рамках внутреннего и международного развития.
С другой стороны, он демонстрирует характерный способ стратегического мышления китайцев, когда взгляд в будущее осуществляется через возвращение в славное (великое) прошлое и уже оттуда – в настоящее и будущее.[3]
Примерно в то же время, когда прорабатывалась идея «Пояса и Пути», для внутреннего употребления была сформулирована концепция и социально-политический курс под названием «Китайская мечта» (Чжунго мэн, буквально «мечта Срединного государства»). Впервые этот термин был озвучен в ноябре 2012 года Си Цзиньпином, который вложил в него смысл «Китайской мечты о великом возрождении китайской нации»[4]. С тех пор, 29 ноября в КНР отмечают День Китайской мечты.
Обратим внимание, что речь идет не о развитии как таковом, через отрицание прошлого посредством радикальной новации, но о возрождении прошлого состояния, что полностью укладывается в регрессивно-прогрессивную модель исторического процесса.
Озвученные три главные условия осуществления Китайской мечты включают:
- Неотступное движение по пути социализма с китайской спецификой.
- Возвышение китайского духа, сердцевину которого составляет патриотизм, соответствие духу эпохи, основой которого являются реформы и новаторство.
- Объединение сил нации, 56 национальностей общей численностью 1,3 млрд человек.
В 2021 году в Пекине объявили, что первая цель Китайской мечты достигнута: в стране устранена нищета и построено общество среднего достатка с самым многочисленным в мире средним классом в 400 миллионов человек.
На XX съезде Коммунистической партии Китая, состоявшемся 16–22 октября 2022 г., в качестве следующего этапа реализации Китайской мечты была поставлена цель построения «общества всеобщего процветания». Эта цель включена в Устав КПК, получив, тем самым, официальный и директивный для всей страны статус. При этом главным принципом при движении к достижению этой цели был назван принцип «народ (нация) превыше всего».
Примечательно, что идея «всеобщего процветания» своими корнями уходит к трудам Конфуция (551–479 г. до н.э.), который провозглашал её в двух вариантах: Датун (Великая гармония), как своего рода программа-максимум, и сяокан («малое благоденствие»), как программа-минимум[5]. Напомню, что интерес к конфуцианству в китайском обществе вернул ни кто иной, как Дэн Сяопин.
Собственно, сам генеральный секретарь компартии и председатель Китая, провозглашая главные цели страны до 2050 года, говорит с трибуны съезда:
«Только применение марксизма к китайским реалиям, его совмещение с традиционной китайской культурой может дать нам ответы на вопросы современности».
Но что такое время и исторический процесс в традиционной китайской культуре?
Прежде всего, в ней нет представления о времени, существующем отдельно от пространства (которое было уже у древних греков, и приобрело законченный вид в механике Ньютона), время и пространство взаимно проникают друг в друга, взаимно определяют друг друга и существуют только в единстве[6]. Далее, традиционной культуре, что европейской, что китайской, присущи две модели времени: циклическая и линейная. Циклическая модель практически одинакова для всех культур на планете, поскольку опирается на природные циклы, а вот в линейной модели есть различия.
Как показала филолог Тань Аошуан[7], в китайской языковой картине мира линейное историческое время отсчитывается говорящим как бы в обратном порядке, «задом наперёд».
«Время ассоциируется с тропинкой в прошлое, протоптанной представителями человеческого рода. Протекание времени воспринимается ретроспективно и релятивизируется последовательностью вступления на этот путь людей: те, которые идут впереди, уходят в прошлое раньше. Наблюдатель или говорящий как бы повёрнут лицом в прошлое… Человек мыслится как активное начало, двигающееся навстречу истории».[8]
При этом получается, что в отношении к прошлому человек выступает как активный, а в отношении к будущему, которое «приходит» к нему, – как пассивный[9].
Вообще говоря, с практической точки зрения, такое отношение достаточно рационально: ведь прошлое в том или ином виде (материального наследия, памяти, знаний etc.) существует, с ним можно взаимодействовать и использовать, а будущее – эфемерно, говоря современным языком, «виртуально».
Кроме того, за этим подходом стоит вполне понятная для Поднебесной картина мира, в которой время связано с Небом. Все китайцы обращены к Небу и движутся к нему, значит, ушедшие находятся ближе к Небу, и смотря в своё будущее, китаец тем самым смотрит в прошлое, на ушедшие поколения. Время отсчитывается по смене династий в Поднебесной, что отражает культ предков и преклонение перед властителями и мудрецами ранних династий, которые, с точки зрения конфуцианства, достойны подражания[10].
Для конфуцианцев, как известно, временем, обладающим сакральностью, высшей и абсолютной ценностью, является древность, когда, по их мнению, в государственной и общественной жизни были полностью реализованы принципы миропорядка (принципы Неба), в отличие от деградировавшей «современности». Тем не менее, между древностью и современностью нет пропасти – Поднебесная всё так же Поднебесная, – дело лишь в том, что вернуться на «путь прежних царей», избавиться от новомодных «извращений» и воспроизвести в чистоте древний образец «великого спокойствия» (тай пин). При этом предметом подражания служит, с одной стороны, Небо, а с другой – государи и мудрецы древности, которые показали примеры следования Небу (подражать им, разумеется, проще, чем непосредственно Небу)[11].
Даосы и особенно легисты, жестко критиковавшие конфуцианцев, не отрицали ни сакральный характер древности, ни «социальное вырождение современности». Примечательно, что хотя они в качестве аргументов против строгого следования «древнему пути» и апеллировали к примерам материально-технического прогресса (к повозке, например), приведшего жизнь к её «утончённой форме», но не считали этот прогресс важным и самодостаточным, не говоря уже о том, чтобы видеть в нём центральный или базовый процесс истории. Они признавали полезность подражания древним образцам, но призывали сообразовываться при этом с эмпирической действительностью, приспосабливаться к наличным обстоятельствам, маневрировать и импровизировать, допуская отступления от образца (принцип тун бянь[12]).
Иначе говоря, если конфуцианский «благородный муж» смотрит в славное прошлое, то даосский «великий человек» – на вечное (циклическое) настоящее.[13]
Таким образом, здесь нет ничего похожего на идею необратимого исторического процесса, характерную для европейской культуры, нет представления о будущем, как имеющем какое-то важное, не говоря уже решающее, значение, дело идет о приспособлении к настоящему, подобно тому, как земледелец приспосабливается к сезону года[14].
Расхожее мнение о том, что китайцам присуща какая-то отличная от европейцев долгосрочная ориентация, при ближайшем рассмотрении оказывается мифом. Китаеведы, исследовавшие это представление, выяснили, что в действительности следует говорить о терпеливом «выжидании правильного момента», то есть ожидания складывания такой ситуации, когда желаемый результат можно будет получить при минимальной затрате сил[15]. Китайская мудрость, в этом смысле, заключается в том, чтобы «в покое» ждать своего часа и не упустить момент, используя его, как говорится, «на все сто» (принцип у вэй)[16]. В том числе уметь, сохраняя сущность, принять перемены, отказаться от того, что уже устарело, отжило своё, но отказаться не абсолютно – ведь время циклично.
Если говорить о собственно китайских стратагемах, которые европейскому читателю открыл Харо фон Зенгер, то в них время как значимый фактор не фигурирует вообще. Все стратагемы устроены событийно (и носят событийные же названия, например: «Поднять шум на востоке, напасть на западе»), то есть сначала должно произойти или быть свершено одно событие, а затем следующее, которым и завершится реализация стратагемы.
Обратимся, наконец, к глобальным инициативам Китая, которые практически ежегодно, начиная с 2021 году, выдвигал председатель Си:
1) Инициатива глобального развития (сентябрь 2021 года);
2) Инициатива глобальной безопасности (апрель 2022 года);
3) Глобальная цивилизационная инициатива (марте 2023 года);
4) Инициатива глобального управления (сентябрь 2025 года).
Прежде всего, не исключено, что выдвижение первой из перечисленных инициатив стало своего рода ответом на инициативу «инклюзивного капитализма», идею которого в 2005 году высказал профессор Мичиганского университета в США К.К. Прохалад, а в 2020 году раскрыл всему миру Клаус Шваб в своей книге «COVID-19: Великая перезагрузка», вызвавшей немалый хайп.
В 2012 году к продвижению идеи инклюзивного капитализма подключилась Линн Форестер де Ротшильд (из семьи, которая не нуждается в рекомендациях), организовавшая в 2014 году в Лондоне конференцию по инклюзивному капитализму с участием 250 корпоративных и финансовых лидеров мира, контролирующих около трети мировых инвестиционных активов, а также главы МВФ Кристин Лагард, принца Чарльза, бывшего президента США Билла Клинтона и других значимых фигур. В декабре 2020 года созданная ею транснациональная «Коалиция за инклюзивный капитализм» (с активами участников более чем в 10 трлн долларов) совместно с Ватиканом создали Совет по инклюзивному капитализму, во главе которого в качестве «стражей» (Guardians) встали 27 глобально известных VIP-персон. Папа Франциск призвал продвигать «инклюзивный капитализм, не отбраковывающий никого из братьев и сестёр и поэтому достойный наших усилий».
Таким образом, во-первых, Китай был не оригинален, начав практику выдвижения такого рода глобальных инициатив.
Во-вторых, озвученные председателем Си принципы глобального развития:
Приоритет развития, ориентированность на человека, выгода для всех, инновационное развитие, гармония человека и природы, действия, ориентированные на результат, с одной стороны, действительно, сочетают марксизм с традиционной китайской культурой, а с другой – перекликается с декларируемыми принципами инклюзивного капитализма, «реализующего надежность, справедливость, ответственность, динамичность и устойчивость для счастливого будущего всех людей нашей планеты».[17]
В-третьих, китайская глобальная инициатива развития осталась в политико-дипломатических рамках (создана Группа друзей в ООН), за ней нет ни той программы, которую реализует Совет по инклюзивному капитализму, ни тех транснациональных триллионов долларов, которыми располагают его члены. Понятно, что для китайцев данная глобальная инициатива – это реализуемая в стране Китайская мечта, а для остального мира?
Инициатива глобальной безопасности столь же декларативна и повторяет, по сути, принципы Устава ООН.
Глобальная цивилизационная инициатива свелась к созданию платформ (форумов, конференций и т. п.) для диалога между различными странами («цивилизациями»).
Наконец, присмотримся к инициативе глобального управления, которая декларирует:
1) соблюдение суверенного равенства (все страны должны участвовать в глобальном управлении и в равной степени пользоваться его результатами);
2) приверженность международному праву (следует отстаивать цели и принципы Устава ООН);
3) подлинный многосторонний подход (коллективное участие государств в принятии решений);
4) ориентация на человека (развитие и модернизация должны быть доступны всем странам, и в особенности – бедным людям);
5) акцент на практическую реализуемость (глобальное управление должно давать измеримые плоды).
Что можно сказать об этой инициативе?
«Коммерсант» опросил несколько российских экспертов, вот некоторые мнения.
Екатерина Заклязьминская, руководитель Центра мировой политики и стратегического анализа Института Китая и современной Азии РАН:
«Инициатива состоит из пяти пунктов и выглядит эволюцией прежней пассивной внешнеполитической доктрины, получившей название «пяти принципов мирного сосуществования». На протяжении более половины столетия эта концепция определяла базовые принципы китайской внешней политики. Они сводились к следующим пяти пунктам: взаимное уважение суверенитета и территориальной целостности, взаимное ненападение, невмешательство во внутренние дела друг друга, равные и взаимовыгодные отношения и мирное сосуществование с другими странами мира».
Многие эксперты отмечают, что данная инициатива посылает разнонаправленные «сигналы» и демонстрирует возросшие амбиции Пекина, но можно ли сказать, что инициатива стала более активной, чем «пять принципов»?
Василий Кашин, директор Центра комплексных европейских и международных исследований НИУ «Высшая школа экономики»:
«Важно понимать, что ни одна из этих концепций не является программой действий или планом реформ в какой-либо сфере».
Перед нами всё то же конфуцианское по стилю и духу описание статичного образца, но если Конфуций на самом деле был уверен, что описываемый им образец уже существовал в эпоху тех или иных древних царств и потому может быть возрожден, то тут лишь красивая картинка. Образ мира, в котором, пожалуй, каждый «благородный муж» хотел бы жить, но что делать и как его достичь?
Алексей Маслов, директор Института стран Азии и Африки МГУ им. М.В. Ломоносова:
«По сути, для китайского политического менталитета идея не нова. Она заключается в том, что Китай своим политическим и экономическим зонтиком готов накрывать те страны, которые признают доминанту китайских идей и готовы следовать за китайской финансовой и политической мощью».
Следовать за китайской мощью куда?
Несть числа примерам достижения китайцами каких-то немыслимых высот в совершенствовании уже изобретённых кем-то другим вещей, систем и технологий (кстати, это касается и дунхуа, с упоминания которой началась статья), но никаких эпохальных открытий или революционных прорывов в будущее – в техническом, политическом, социальном или гуманитарном плане – мы у них до сих пор не наблюдаем.
Экономисты, изучающие тридцатилетний опыт развития Китая, хотя и демонстрируют различия во мнениях, но в целом их исследования можно суммировать так, что Китай укладывается в рамки модели «государства развития», характерной для стран Восточной Азии, так называемых «азиатских тигров», которые раньше него вступили на путь социально-экономического развития. Китайские особенности реализации этой модели объясняются географическим масштабом и неоднородностью страны (отсюда – заметная регионализация и местная инициатива), сложными геополитическими и идеологическими отношениями с США и Западом в целом (ограниченная сравнительно с другими странами ЮВА западная экономическая поддержка), и, опять-таки, традиционной китайской культурой (породившей в стране так называемый «клановый» или «кумовской капитализм»).[18]
Глобальные инициативы КПК также не похожи на желание предложить миру и возглавить какой-то мессианский рывок в будущее, это скорее попытка обеспечить такие глобальные условия, при которых противодействие и сопротивление китайской международной политике, в том числе экономической экспансии, будут минимальны.[19]
Наконец, язык и письменность мирового лидера должны быть более-менее близки большей части остального мира (как латынь, испанский, французский, немецкий, английский и даже русский), чтобы, с одной стороны, распространять своё влияние, а с другой – привлечь в своё общество лучшие иностранные умы, чего о китайском языке и иероглифической письменности не скажешь.
США стали мировым лидером не только потому, что обладали (и обладают) превосходящей любые другие страны экономической и военной мощью, но и потому, что провозгласили своей миссией продвижение на планете ценностей «свободы и демократии», распространение фасцинирующего света цивилизации «Сияющего града на холме» (причем их экономическое процветание служило весомым аргументом в пользу принятия остальным миром ценностей либерального капитализма, как, впрочем, и наоборот, принятие этих ценностей другими странами шло на пользу экономике и влиянию США).
Советский Союз был мировым лидером не только потому, что являлся второй по мощи военной и экономической сверхдержавой, но и потому, что декларировал миссию распространение ценностей социализма (коммунизма), в том числе ценностей социального и национального равенства, справедливости, солидарности, уверенности в завтрашнем дне (вот только связь распространения влияния и внутреннего экономического благополучия была скорее обратной, чем в ситуации США).
Китай бесспорно уже стал глобальным экономическим гигантом, но сегодня темпы экономического роста и растущие стандарты потребления не так, как прежде, вдохновляют мир, озабоченный экологическими проблемами, перспективами исчерпания ресурсов и климатической повесткой.
Допустим, Китай возродит прошлое величие китайской нации и великое Срединное государство, но что это принесёт остальному миру?
ПРИМЕЧАНИЯ
[1] Мартынов Д.Е., Мартынова Ю.А. Династический цикл в истории Китая и Тайпинское восстание // Современные востоковедческие исследования. 2019. № 4. – http://mos-journal.com/article/4-2019/dinasticeskii-cikl-v-istorii-kitaa-i-taipinskoe-vosstanie-p7.
[2] Понятие «клиополитика» введено в статье: Владимир Никитаев. Клиополитика versus геополитика // АПН – Агентство политических новостей, 18 апреля 2005 г., https://apn.ru/index.php?newsid=1363. Выдающимся негативным примером клиополитики, рассмотренным в указанной статье, является нынешняя Украина. Позже аналогичное понятие «клиополитика» (в том же контексте противопоставления геополитике), без ссылки на меня, ввел другой, зарубежный автор.
[3] В связи с этим привлекает внимание феномен «китайского Нострадамуса» Цзян Сюэциня, который снискал мировую популярность своими сбывшимися политическими прогнозами. Свой YouTube канал, с двумя миллионами подписчиков со всего мира, он назвал «Predictive History» («Предсказательная история»).
[4] Так сказать, «Make China Great Again».
[5] «Будучи конфуцианской генерацией общественного типа датун (великого единения), сяокан от эпохи к эпохе подвергался реставрации с целью воссоздания этого датун (конечно, каждый раз с дополнением нового содержания). Но войти в датун конфуцианство не может: датун не конфуцианский (не частный) идеальный образ прошлого, поставленный в линейном времени в будущее. Датун — это всеобщее Великое Дао Поднебесной. Чтобы войти в датун будущего, конфуцианству нужно совершить возвращение (палингенезис), буквально вживиться в датун прошлого и тем самым заложить судьбоносный генетический код естества (природы) и истории (общества). То есть, конфуцианству нужно отказаться от себя в пользу спонтанно эволюционирующей естественности (цзыжань), а палингенезис и естественность — это чистый даосизм. Поэтому прерогатива вхождения в датун остается за даосизмом и его идеальным субъектом — великим человеком (да жэнь), о чем и свидетельствует даоский тактат «Чжуан-цзы» («[Трактат] философа Чжуан [Чжоу]»). В конфуцианской картине мира, как это подает «Ли цзи», человек уже вышел из великого единения природы и человека и трансформировался в конфуцианского благородного мужа (цзюньцзы). Согласно же «Чжуан-цзы» даосский великий человек находится в гармонии с великим единением и полностью растворён в нём.» – Лукьянов. Ук. соч.
[6] Обзор исследований китайских представлений о времени см.: Кроль Ю.Л. Проблема времени в китайской культуре и «Рассуждения о соли и железе» Хуань Куаня / Из истории традиционной китайской идеологии. М., Наука, 1984.
[7] Тань Аошуан. Китайская картина мира: Язык, культура, ментальность / Языки славянской культуры. М., 2004.
[8] Аошан. Ук. соч. с. 38.
[9] Сериков А.Е. Восприятие времени в китайской культуре // Вестник Самарской гуманитарной академии. Философия. Филология. 2016. № 2(20).
[10] Аошан, Цит. соч. С. 41.
[11] Кроль. Ук. соч. С. 75–80.
[12] «Как указывает Ф. Тёкеи, «принцип тун бянь — это не что иное, как концептуальная проекция стремления китайского бюрократизма навеки обеспечить свое неизменное выживание приспособлением ко времени„ переменами без существенных изменений. И во всём процессе, который, конечно, является не прогрессивным, а циклическим, особое значение придаётся не бянь, а тун…», т. е. не переменам, а сохранению неизменного» (Кроль. Ук. соч. С.109)
[13] Лукьянов. Цит. соч.
[14] Кроль. Цит. соч. С.118.
[15] Сериков. Ук. соч.
[16] Собственно, пресловутая байка про обезьяну, получившая мировую известность с лёгкой руки председателя Мао Цзэдуна, имеет именно этот смысл. Оба тигра (Мао имел в виду США и СССР) – враги обезьяны (Китая), каждый сильнее её, но когда один из них уничтожит другого в схватке и, естественно, сам при этом ослабеет, обезьяна слезет с дерева и без особого труда его добьёт, пока он не восстановился.
[17] Ведута Елена. Манифест инклюзивного капитализма: волки останутся сыты, а что с овцами? // ИА REGNUM. 18 января 2021 г. – https://regnum.ru/article/3165745.
[18] Круглова М.С. Китайская модель государства развития: обзор исследовательской литературы // Вопросы теоретической экономики. 2024. № 4. С. 215–224.
[19] В этом плане примечательны отношения КНР с Движением неприсоединения. Идея Движения неприсоединения впервые публично обсуждалась на Бандунгской конференции в 1955 году руководителями Индии, Египта и Индонезии – Джавахарлалом Неру, Гамалем Абду-Насиром и Ахмедом Сукарно. В работе конференции активное участие принял премьер-министр Китая Чжоу Эньлай. Китай, в частности, подписал итоговый документ конференции «10 принципов мирного сосуществования и международных отношений». В 1961 году в Белграде президент Югославии Иосип Броз Тито созвал международную конференцию, которая стала первой конференцией Движения неприсоединения (некоторые её называли даже «Ялтой Третьего мира»). Можно сказать, что в тот период сложился действительно многополярный мир (из трех полюсов), в отличие от формирующегося сегодня квазиполярного. Китай не принимал участие в этой конференции, видимо, из-за ухудшения китайско-индийских отношений, и не стал участником Движения неприсоединения, так и оставшись вне всех трех «полюсов». Однако он постоянно, на протяжении нескольких десятилетий вплоть до настоящего времени, активно поддерживал и поддерживает Движение. Очевидно, что ситуация трех полюсов (пусть даже один из них так и не смог выйти на уровень двух других) благоприятствовала проведению КНР своей внешней политики. Китай уже в 50-х годах считал себя великой державой, тяготился ролью «младшего брата» СССР, желал избавиться от этого имиджа и выйти на мировую арену в новой роли доминирующего в Третьем мире государства.
Редакционный комментарий
Китай, являясь безусловным экономическим гигантом, в настоящее время не является альтернативным Западу полюсом мира, представляющим системную альтернативу Pax Americana. Он не стремится навязать свою политическую или экономическую модель не только своим противникам, но даже союзникам. Философ Владимир Никитаев задается вопросом, как можно объяснить подобное самоустранение Пекина из идеологического соперничества с Вашингтоном и Брюсселем в ситуации активного геополитического наступления Соединенных Штатов и предельного ухудшения отношения России с Европой. Он ищет ответ в прошлом Китая, в специфике его религиозного мировоззрения, лежащего в основе его цивилизационного поведения.
Обсуждение
Об авторе: Владимир Никитаев
Пишите нам свое мнение о прочитанном материале. Во избежание конфликтов offtopic все сообщения от читателей проходят обязательную премодерацию. Наиболее интересные и продвигающие комментарии будут опубликованы здесь. Приветствуется аргументированная критика. Сообщения: «Дурак!» – «Сам дурак!» к публикации не допускаются.
Без модерации вы можете комментировать в нашем Телеграм-канале, а также в сообществе Русская Истина в ВК. Добро пожаловать!
Также Вы можете присылать нам свое развернутое мнение в виде статьи или поста в блоге.
Чувствуете в себе силы, мысль бьет ключом? Становитесь нашим автором!
