Все ли сбылось по Достоевскому?
Статья первая: Народ-богоносец или народ-богоборец?
Статья вторая: Туман всемирной отзывчивости и «Советский Достоевский
Статья третья: Почему «Бесы» Достоевского можно считать не слишком удачным романом
«Не упрости!» – слова, которые я бы вывесил перед входом в храм науки, чуть ниже слов: «Не лги и не лукавь!»
Б.С. Илизаров. «Тайная жизнь Сталина»
Статья четвертая из цикла «Все ли сбылось по Достоевскому?»1
Итак, как мы пытались показать в прошлой статье, Достоевский в романе «Бесы» стремился преимущественно окарикатурить революционеров, написать скорее не исследование в художественной форме, а больше памфлет. В частности, как личностей представить их либо непроходимыми глупцами, либо изворотливыми мошенниками, и только.
Однако парадокс в том, что в других своих произведениях Федор Михайлович вовсе не был так односторонен в отношении пошедшей в революционную деятельность молодежи. Если задаться общим вопросом, как в целом портрет молодых революционеров представлен у Достоевского, то характеристика его лишь с опорой на «Бесы» будет неполной и искаженной, как бы вырванной из его творчества, взятого как целое.
В некоторых случаях Достоевский пишет о революционерах иначе, более объективно и многосторонне, далеко не в одних черных тонах. Прежде всего, в «Дневнике писателя» за 1873 год, в статье «Одна из современных фальшей» (всего через год после того, как будет окончена публикация романа в «Русском вестнике» Каткова, и в том же году, когда «Бесы» выйдут отдельной книгой!) он сам уже будет убежденно и даже резко спорить с подобными упрощениями и даже примитивизациями. В честности, он будет категорически не соглашаться с тем, что «Нечаевы если и являются у нас иногда, то непременно все они идиоты и фанатики, а если им и удастся найти себе прозелитов, то непременно “только среди праздной, недоразвитой и вовсе не учащейся молодежи”»2.
Тут Достоевский будет доказывать обратное тому, что он представил в своем романе-памфлете. А именно, в «Одной из современных фальшей» он говорит, что, напротив, вполне бывает так, «что в каком-нибудь деле оказываются замешанными вовсе не недоразвитки, вовсе не буяны, болтающие ногами под столом, вовсе не одни ленивцы, а, напротив, молодежь прилежная, горячая, именно учащаяся и даже с хорошим сердцем, а только лишь дурно направленная? (поймите это слово: направленная. Где, в какой Европе найдете вы теперь более шатости во всевозможных направлениях, как у нас в наше время!)»3.
Далее он продолжает, что да, конечно, среди Нечаевых могут быть и мошенники, и существа весьма мрачные и исковерканные, «с многосложнейшей по происхождению жаждой интриги, власти с страстной и болезненно-ранней потребностью выказать личность». Но, во-первых, они совсем не идиоты и даже напротив, люди весьма образованные. Или, спрашивает Достоевский, «вы думаете, что знания, “научки”, школьные сведеньица (хотя бы университетские) так уже окончательно формируют душу юноши, что с получением диплома он тотчас же приобретает незыблемый талисман раз навсегда узнавать истину и избегать искушений, страстей и пороков»?4
Более того, к таким молодым заблудшим душам Достоевский готов причислить и себя прежнего: «Да неужели же вы вправду думаете, что прозелиты, которых мог бы набрать у нас какой-нибудь Нечаев, должны быть непременно лишь одни шалопаи? Не верю, не все; я сам старый “нечаевец”, я тоже стоял на эшафоте, приговоренный к смертной казни, и уверяю вас, что стоял в компании людей образованных. Почти вся эта компания кончила курс в самых высших учебных заведениях. Некоторые впоследствии, когда уже всё прошло, заявили себя замечательными специальными знаниями, сочинениями. Нет-с, нечаевцы не всегда бывают из одних только лентяев, совсем ничему не учившихся…»5.
Кстати, тут любопытно, что он пытается как бы ответить и на приведенный мною в прежней статье упрек, что он не знает новое молодое революционное поколение, к которым принадлежали и нечаевцы, и судит их по своим сверстникам и знакомым из петрашевцев. Достоевский говорит, что, действительно, с одной стороны, во время его молодости и увлечения социалистическими идеями и представить себе было нельзя, что так могло повернуться дело. Но всё же, некоторым образом, вопреки фактической ситуации, он выражает уверенность, что и петрашевцы могли стать нечаевцами, и даже он сам: «Нечаевым, вероятно, я бы не мог сделаться никогда, но нечаевцем, не ручаюсь, может, и мог бы… во дни моей юности»6.
То есть, на мой взгляд, с одной стороны, он как бы игнорирует очень важную в данном случае разницу поколений и исторических ситуаций. А с другой – в своем публицистическом и более рефлексивном «Дневнике писателя» Достоевский изображает революционеров более сложными натурами с более сложными мотивами поведения, нежели в своих знаменитых «Бесах».
Юные революционеры, как бы хочет убедить читателя Достоевский, исходили из определенных нравственных побуждений, и вовсе не были тупицами и моральными извергами. Мотивы поведения хорошо образованных молодых людей, пошедших в революцию, более чистые и продиктованы во многом просто житейской неопытностью и юношеской наивностью. Так что, напротив, «“монстров” и “мошенников” между нами, петрашевцами, не было ни одного (из стоявших ли на эшафоте, или из тех, которые остались нетронутыми, — это все равно). Не думаю, чтобы кто-нибудь стал опровергать это заявление мое. Что были из нас люди образованные – против этого, как я уже заметил, тоже, вероятно, не будут спорить. Но бороться с известным циклом идей и понятий, тогда сильно укоренившихся в юном обществе, из нас, без сомнения, еще мало кто мог. Мы заражены были идеями тогдашнего теоретического социализма…»7
Важно, что Достоевский требует «не уединять случай» (дескать, во всем виновата плохо развитая часть молодежи), не лишать его «права быть рассмотренным в связи с общим целым» (в чем, как оговаривает он, «и состоит единственная возможная защита несчастных “заблудшихся”!)»8. Он подчеркивает наивный нравственный идеализм и житейскую неопытность этих несчастных:
«…Тогда понималось дело еще в самом розовом и райско-нравственном свете. Действительно правда, что зарождавшийся социализм сравнивался тогда, даже некоторыми из коноводов его, с христианством и принимался лишь за поправку и улучшение последнего, сообразно веку и цивилизации. Все эти тогдашние новые идеи нам в Петербурге ужасно нравились, казались в высшей степени святыми и нравственными и, главное, общечеловеческими, будущим законом всего без исключения человечества. Мы еще задолго до парижской революции 48 года были охвачены обаятельным влиянием этих идей. Я уже в 46 году был посвящен во всю правду этого грядущего “обновленного мира” и во всю святость будущего коммунистического общества еще Белинским. Все эти убеждения о безнравственности самых оснований (христианских) современного общества, о безнравственности религии, семейства; о безнравственности права собственности; все эти идеи об уничтожении национальностей во имя всеобщего братства людей, о презрении к отечеству, как к тормозу во всеобщем развитии, и проч. и проч. — всё это были такие влияния, которых мы преодолеть не могли и которые захватывали, напротив, наши сердца и умы во имя какого-то великодушия. Во всяком случае тема казалась величавою и стоявшею далеко выше уровня тогдашних господствовавших понятий — а это-то и соблазняло»9.
Достоевский даже признается, что и убийство наподобие нечаевского, скорее всего, не могло бы остановить его и его товарищей «в то горячее время, среди захватывающих душу учений и потрясающих тогдашних европейских событий, за которыми мы, совершенно забыв отечество, следили с лихорадочным напряжением». Ведь даже подобное гипотетическое убийство скорее всего тоже было бы представлено «как дело политическое и полезное для будущего “общего и великого дела”»10. А иначе просто невозможно понять, как несколько вовсе не недоразвитых юношей могли согласиться на такое мрачное преступление.
В защиту этой мысли Достоевский говорит, что в своем романе «Бесы» он и пытался «изобразить те многоразличные и разнообразные мотивы, по которым даже чистейшие сердцем и простодушнейшие люди могут быть привлечены к совершению такого же чудовищного злодейства».
Однако тут опять-таки скажем, что, напротив, в «Бесах» среди сторонников Верховенского-младшего из его персонажей нет никого со сложными мотивами. Всех их из романа просто невозможно поставить в один ряд с реальными петрашевцами вроде Спешнева, самого Достоевского, или, скажем, будущего автора «России и Европы» Николая Данилевского, который среди петрашевцев считался лучшим знатоком Фурье и зачитывал там рефераты о фурьеризме.
В качестве своего рода выводов из своих размышлений и воспоминаний, Достоевский как бы недоуменно восклицает: «Вот в том-то и ужас, что у нас можно сделать самый пакостный и мерзкий поступок, не будучи вовсе иногда мерзавцем!» Причем, подчеркивает писатель, особенно это бывает во времена переходные, в эпохи общественных потрясений, скептицизма, сомнений и отрицаний в основных общественных убеждениях. «Но у нас это более чем где-нибудь возможно, и именно в наше время, и эта черта есть самая болезненная и грустная черта нашего теперешнего времени»11.
Возможно, самое главное для нас из того, что говорит здесь Достоевский – это его вывод, что бывают такие исторические моменты в жизни людей, когда даже грубейшее злодейство может считаться доблестью, величием души или благородным мужеством. И он допускает следующее принципиальнейшее для нас положение: «Даже и честный и простодушный мальчик, даже и хорошо учившийся, может подчас обернуться нечаевцем… (курсив мой. – Ю.П.) разумеется опять-таки если попадет на Нечаева; это уже sine qua non…»12.
Именно поэтому, говорит он, мы стояли на эшафоте и выслушивали наш приговор без малейшего раскаяния. «Без сомнения, я не могу свидетельствовать обо всех; но думаю, что не ошибусь, сказав, что тогда, в ту минуту, если не всякий, то, по крайней мере, чрезвычайное большинство из нас почло бы за бесчестье отречься от своих убеждений»13. И Достоевский тут специально подчеркивает, что проявленное перед лицом смерти упорство и нераскаяние во всем не было «только делом дурной натуры, делом недоразвитков и буянов. «Нет, мы не были буянами, даже, может быть, не были дурными молодыми людьми. Приговор смертной казни расстреляньем, прочтенный нам всем предварительно, прочтен был вовсе не в шутку <…> В эти последние минуты некоторые из нас (я знаю положительно), инстинктивно углубляясь в себя и проверяя мгновенно всю свою, столь юную еще жизнь, может быть, и раскаивались в иных тяжелых делах своих (из тех, которые у каждого человека всю жизнь лежат в тайне на совести); но то дело, за которое нас осудили, те мысли, те понятия, которые владели нашим духом, представлялись нам не только не требующими раскаяния, но даже чем-то нас очищающим, мученичеством, за которое многое нам простится!»14
Более того, молодых людей не могли сломить ни собственно годы ссылки, ни страдания. Не они, сами по себе, отдельно взятые как таковые, были причинами изменений в их настроениях, мыслях и сознаниях, в перемене их ума (покаянии). Изменения в убеждениях происходили в течении долгого времени. Решающую роль, говорит Достоевский, тут сыграло «непосредственное соприкосновение с народом, братское соединение с ним в общем несчастии, понятие, что сам стал таким же, как он, с ним сравнен и даже приравнен к самой низшей ступени его»15.
Самому Достоевскому в отличие от очень многих его товарищей переход к новым воззрениям дался легче, потому что его с раннего детства воспитывали в семье в церковном духе и уважении к русской истории. Он, по его словам, «происходил из семейства русского и благочестивого». Сыграли свою роль горячая любовь к нему и другим детям родителей, знание Евангелия «чуть не с первого детства». «Мне было всего лишь десять лет, когда я уже знал почти все главные эпизоды русской истории из Карамзина, которого вслух по вечерам нам читал отец. Каждый раз посещение Кремля и соборов московских было для меня чем-то торжественным»16.
Но даже если ему было так трудно в конце концов убедиться в неправде того, чему их учили, что начинающие социалисты считали светом и истиной, то каково же было другим, вышедшим из семей, где не давали такого воспитания, где еще глубже был разрыв с народом, где он был «преемствен и наследствен еще с отцов и дедов?..» И Достоевский поэтому спрашивает: может ли быть в наше время что-нибудь менее защищено от известных влияний, чем наша молодежь? «Если сами отцы этих юношей не лучше, не крепче и не здоровее их убеждениями; если с самого первого детства своего эти дети встречали в семействах своих один лишь цинизм, высокомерное и равнодушное (большею частию) отрицание; если слово “отечество” произносилось перед ними не иначе как с насмешливой складкой, если к делу России все воспитывавшие их относились с презрением или равнодушием; если великодушнейшие из отцов и воспитателей их твердили им лишь об идеях “общечеловеческих”; если еще в детстве их прогоняли их нянек за то, что те над колыбельками их читали «Богородицу», — то скажите: что можно требовать от этих детей…?» 17
* * *
В общем, мы видим, что разница между памфлетными «Бесами» и гораздо более взвешенной «Одной из современных фальшей» в изображении психологии молодых революционеров, а также причин их обращения к революционной деятельности тут на самом деле разительная! В «Бесах» революционным подпольем руководит чистый мошенник, который не обладает никакими положительными чертами характера (в то время как даже в случае с реальным по-иезуитски аморальным Нечаевым это было не так, или не совсем так18). В «Бесах» у «наших» даже близко нет того, о чем упоминает Достоевский в «Одной из современных фальшей» в отношении своих молодых товарищей: благородного самопожертвования, желания обновить мир в наивно-розовом и наивно-нравственном свете, христианского социализма.
Оттого «Бесы» в силу своей памфлетной предвзятости дают неполную и искаженную картину революционного движения и молодежи в ней. Статья же «Одна из современных фальшей» показывает, что Достоевский в реальности понимал, что очень многие из молодых революционеров не являются монстрами и бесами. Напротив, по сути, он сам же и называет фальшью подобные упрощенные представления о революционной молодежи.
Так что отношение Достоевского (если исходить из его целого художественного мира) к революционерам в целом было сложнее и амбивалентнее, нежели это представлено в его знаменитых «Бесах». Он видел в молодых нигилистах и яркие положительные черты, хотя и считал их заблудшими натурами, поддавшимися обаянию привлекательных ложных идей. «Бесы» он писал как памфлет, в период своего может быть наибольшего отвращения и ожесточения по отношению к революционному движению. Примерно тогда же он в своих письмах будет называть, например, Белинского «букашкой навозной» и «говнюком»19.
Однако далее его отношение к Белинскому опять изменится (как и к Некрасову). «Бесы», время их написания – момент самого большого раздражения Достоевского в адрес радикалов и либералов. Давать в целом оценку отношения Достоевского к революционному движению поэтому (и некоторым другим причинам) лишь на основании его «Бесов», будет сильным упрощением на грани искажения20.
Однако именно «Бесы», пристрастная интерпретация этого пристрастного произведения, вырванная из целого художественного мира Ф.М. Достоевского, сыграли в судьбе СССР и распаде Союза пусть и нерешающую, но отчетливо отрицательную роль. Так получилось, что они на рубеже 1980–1990-х годов стараниями пристрастных и чрезмерно политизированных литературоведов как бы легитимизировали вторую по счету в XX веке русскую радикальную революцию и вторую «поломку общества», чуть не уничтожившие народ и страну. Отношение Достоевского к социализму в целом как явлению можно толковать как амбивалентное, содержащее в себе помимо страстного отторжения и большую заинтересованность, и в чем-то и скрытую симпатию (тем более – к его адептам). Однако в перестроечное время наши бывшие убежденные коммунисты, ставшие убежденными либералами вроде Юрия Карякина, «Бесами» убивали советский социализм целиком, полностью, как якобы чисто бесовское порождение. Не заметив при этом элементарного – что в таком тотальном нигилистическом отношении они сами в чем-то уподобились собственно героям романа – «нашим».
Но об этом подробнее – в следующей, заключительной статье цикла.
Окончание следует
1 Этот цикл статей написан на основе устного доклада, сделанного на «Днях Достоевского в Оптиной пустыни» 13 июля 2025 года.
2 Достоевский Ф.М. Дневник писателя. 1873 год // Достоевский Ф.М. Полное собрание сочинений. Т. 21. Ленинград: Наука, 1980. С. 126.
3 Там же. С. 128.
4 Там же. С. 131.
5 Там же. С. 131.
6 Там же. С. 131.
7 Там же. С. 132.
8 Та же. С. 130.
9 Там же. С. 130–131.
10 С. 131.
11 Там же. С. 131.
12 Там же. С. 133.
13 Там же. С. 133.
14 Там же. С. 133.
15 Там же. С. 134.
16 Там же. С. 134.
17 Там же. С. 134–135.
18 Во многих мемуарах товарищей Нечаева по революционному подполью вычитывается двойственное к нему отношение: с одной стороны, категорическое неприятие его аморализма и отвращение к нему, а также к использованию Нечаевым товарищей по борьбе как всего лишь расходного материала и средств. С другой стороны, постоянно выражается восхищение его личным бескорыстием и предельным самопожертвованием, говорится, что в этом отношении ему в революционной среде не было равных. См. об этом подробно две мои статьи: 1) Пущаев Ю.В. Попытка переоценки личности С.Г. Нечаева в советской историографии в 1920-е гг. Предыстория и контекст // Вопросы философии. 2023. № 5. С. 130–141; 2) Пущаев Ю.В. Роман «Бесы» Ф.М.Достоевского и попытка переоценки личности С.Г. Нечаева в советской историографии в 1920–1930-е гг. // Вопросы философии. 2025. № 1. С. 128–139.
19 Достоевский Ф.М. Письмо к А.Н. Майкову 9 (21) октября 1870. Дрезден: «Я вон как-то зимою прочел в “Голосе” серьезное признание в передовой статье, что “мы, дескать, радовались в Крымскую кампанию успехам оружия союзников и поражению наших”. Нет, мой либерализм не доходил до этого; я был тогда еще в каторге и не радовался успеху союзников, а вместе с прочими товарищами моими, несчастненькими и солдатиками, ощутил себя русским, желал успеха оружию русскому и – хоть и оставался еще тогда всё еще с сильной закваской шелудивого русского либерализма, проповедованного говнюками вроде букашки навозной Белинского и проч., – но не считал себя нелогичным, ощущая себя русским. Правда, факт показал нам тоже, что болезнь, обуявшая цивилизованных русских, была гораздо сильнее, чем мы сами воображали, и что Белинскими, Краевскими и проч. дело не кончилось».
20 См. об этом мою статью: Пущаев Ю.В. Достоевский и социализм: амбивалентные отношения // Тетради по консерватизму. 2022. № 4. С. 169–188.
Редакционный комментарий
Философ Юрий Пущаев продолжает свой цикл критических статей о творчестве и мировоззрении Достоевского. Он справедливо указывает на то, что взгляд писателя на русских революционеров был более сложен, чем это представляется некоторым его почитателям, видящим в романах писателя лишь обличение социализма. Отметим, что попытки написать роман об антисоветском подполье в духе «Бесов» все-таки предпринимались: укажем на роман Владимира Кормера «Наследство». Разумеется, герои этого произведения отличаются от персонажей Достоевского, но и не бравшие в руки оружие диссиденты во многих отношениях не походили на членов «Народной воли». Любопытно, что демократическое движение 1980-90-х еще не стало предметом художественного исследования, хотя, без сомнения, идеологический роман на эту тему мог бы привлечь внимание читателей.
Обсуждение
Об авторе: Юрий Пущаев
Пишите нам свое мнение о прочитанном материале. Во избежание конфликтов offtopic все сообщения от читателей проходят обязательную премодерацию. Наиболее интересные и продвигающие комментарии будут опубликованы здесь. Приветствуется аргументированная критика. Сообщения: «Дурак!» – «Сам дурак!» к публикации не допускаются.
Без модерации вы можете комментировать в нашем Телеграм-канале, а также в сообществе Русская Истина в ВК. Добро пожаловать!
Также Вы можете присылать нам свое развернутое мнение в виде статьи или поста в блоге.
Чувствуете в себе силы, мысль бьет ключом? Становитесь нашим автором!
