Дело маркиза де Сада живет и побеждает?
Была в XVIII веке такая литературная игра: «Езда на остров любви». Начало ей положил одноименным романом французский писатель Поль Тальман. Вот как остров характеризуется в переводе Василия Тредиаковского:
Всё там смеётся, всё в радости зрится
Всё там нравится, всему ум дивится,
Танцы и песни, игры и музыка.
Не впускай скорбь до своего лика,
Все суть изгнаны оттуду пороки.
Традиция выдумывания неких «блаженных островов» существовала со времён Ренессанса, но только теперь, в Век так называемого Просвещения, подобная картина реально претендовала стать образом будущего для целой цивилизации. Просвещенцы не отличались скромностью: они выстраивали свой проект «правильного», освобождённого от вековых «предрассудков» общества (он и сейчас остаётся в основе евро-американской цивилизации), где всем станет жить хорошо.
Сознательно или нет, им подыгрывал мир культуры в основной своей части. На своих портретах деятели того времени грезят, похоже, о чём-то благородном и очень замечательном. Им созвучны мечтательные женские головки Ватто или Грёза, выполненные в голубых и розовых тонах. Музыкальный фон эпохи передают оперы Гретри, Глюка, отчасти и самого Моцарта: что бы там ни происходило на просцениуме, будь то какой-нибудь драматический рассказ или даже перебранка персонажей, «фоновое» звучание флейт или скрипок внушает, что всё на свете хорошо устроено и будет ещё лучше.
Конечно, даже в среде просвещенцев не всё светилось голубым и розовым цветом. Скептический Гоббс, например, сомневался в том, что человек по природе добр. Даже Вольтер, просвещенец номер один, усомнился в «Кандиде», что «всё к лучшему в этом лучшем из миров»; но исправился и вернулся к лучистому оптимизму.
И вот является злой гений, маркиз де Сад, бросивший вызов просвещенцам, даром что сам является продуктом Века Просвещения (если уж так его называть). С другими просвещенцами его сближает интеллектуальная самонадеянность, гонор (в иных случаях коллективный, выношенный стенами того или иного салона) якобы первооткрывателей каких-то новых путей для человечества, перегиб в сторону свободы (доходящий, по выражению философа Павла Щелина, до «принуждения к свободе»), в ущерб несвободе, необходимой человеку для сохранения равновесия.
Только у де Сада свобода мыслится в пределах некоего «острова», о котором можно сказать, что он носит его всегда с собой, в своей голове, и либо кладёт его на бумагу, либо воплощает in vivо в стенах своего громадного фамильного замка постройки XI века. Здесь происходят «игры» — на бумаге в особенно жестоком варианте, но и в реальности не слишком смотрибельные – включающие содомию и прочие извращения (некоторые из них были придуманы самим де Садом), а в иных случаях дело доходит до порки случившихся «гостей» и даже до пыток.
Свобода, по де Саду, нужна человеку для того, чтобы помогать природе, а дело природы – созидать и последовательно разрушать созданное. Созидать человеку не под силу, поэтому ему остаётся разрушать. Маркиз читал, с пером в руке, Руссо, Дидро и других мыслителей Просвещения и вместе с тем декларировал отталкивание от метафизики: «это самая скучная и самая необъятная материя». Но сам в своих романах допускал «философские отступления», как он их называл.
Вот для примера одно из них, во вступлении к роману «Жюстина»: «Употребляя самый циничный язык в сочетании с самыми грубыми и смелыми мыслями, мы собираемся смело изобразить порок таким, каков он есть на самом деле, то есть всегда торжествующим и окружённым почётом, всегда довольным и удачливым, а добродетель тоже такой, какой она является – постоянно уязвляемой и грустной, всегда скучной и несчастной». Сама природа, по де Саду, отторгает добродетель и приветствует порок.
Природу тоже можно понимать по-разному, например, так: «В ней есть душа, в ней есть свобода, // В ней есть любовь, в ней есть язык». Это тютчевское и отчасти руссоистское понимание природы, в котором «сквозь» природу светится Бог, де Саду непонятно. Потому что он не верит в самое существование Бога. Просвещенцы в этом вопросе осторожничали, большинство из них были деисты, то есть не отрицали, что Бог есть, но полагали, что, создав мир, Он своё отработал и теперь «мы» будем в нём распоряжаться, как найдём нужным. С Церковью они воевали, но не с Богом. «Чистых» атеистов среди них были единицы.
Де Сад выступал не только против Церкви, которую он называл «гадиной», la canaille (выражение «Раздавите гадину», относящееся к католическому священству, обычно приписывают Вольтеру, но это просто неправильный перевод, у него Ecrasez l infame, что значит «Раздавите бесстыдницу», а это всё-таки звучит не так грубо), но и против самого Бога. Он с такой яростью нападает на Него, как если бы это был его личный враг. Быть может, он чувствует, что Бога нельзя, по примеру деистов, вынести за скобки и это Он препятствует процессам разрушения, если они не являются необходимыми – в ходе смены рождений и смертей. Если это так, то интуиция не обманывала де Сада: и в самом деле Бог, как Пантократор, удерживает от распада всё бытие.
В определённом смысле де Сад был большим реалистом, чем просвещенцы. Это показала уже «великая» революция 1789 года, едва не заставшая его в Бастилии (куда он был посажен за скандальное поведение). Прошло немного времени и чернь французских городов показала, что цветовая гамма наступающего времени далека от розово-голубой. Особенно «ярко» это проявилось в дни «сентябрьских убийств» 1792-го, когда чернь завладела улицей. Хрестоматийной стала, например, совершенно кошмарная расправа с принцессой де Ламбаль (наперсницей Марии-Антуанетты) – сам де Сад, наверное, не мог бы придумать ничего кошмарнее.
Забегая вперёд, скажу, что опыт революции ещё не сильно повлиял на розово-голубой просвещенческий оптимизм, все её ужасы были сочтены более или менее случайным срывом на правильном пути.
Революционные дни де Сад провёл на посту председателя парижской секции Пик (что-то вроде районного комиссара), куда его назначили, как бывшего узника Бастилии. На этом посту, к удивлению, многих, он ни одного человека не послал на смерть, хотя имел такую возможность. Де Сад считал, что человека убивать можно только если очень хочется, потому что вообще-то люди существуют не для того, чтобы их убивать, а для того, чтобы их мучить, и не в тюрьмах или на каторгах, но в условиях приватности.
Когда, сорок лет назад, в академическом журнале «Новая и новейшая история» мне предложили написать статью о де Саде, мало кто что-то знал об этой фигуре; даром что термин «садизм» был, естественно, на слуху. Но и во Франции, в Европе «возвращение» де Сада только начиналось. С того момента, как Первый консул Наполеон Бонапарт, придя к власти, упрятал его в психиатрическую лечебницу в Шарантоне, пожизненно (кстати говоря, в тех заведениях, куда изолировали маркиза, ему, как правило, устраивали вполне комфортную жизнь), а книги его издавать запретил. С тех пор маркиза стали считать чем-то вроде сумасшедшего дядюшки, которого стыдно показывать, или чем-то вроде прокажённого, несущего в себе опасную заразу; а книги его становились библиографической редкостью. Лишь отдельные утончённики, любители острой пищи, как Шарль Бодлер, или сюрреалисты во главе с Андре Бретоном уделяли им внимание.
«Университетская революция» 1968 года дала толчок радикальным переменам в культурной жизни Запада – и в результате перед де Садом мало-помалу открылись все двери. Его книги издаются и переиздаются, по ним поставлено множество фильмов. Правда, в большинстве этих фильмов представлен, так сказать, де Сад-лайт, где самое отталкивающее опущено. Но вот, например, «Сто дней Содома» (а эту книгу маркиз считал для себя главной) маститый Пьетро Паоло Пазолини экранизировал со всеми подробностями, невероятно омерзительными, которые там есть. У Пазолини действие происходит в каком-то фашистском логовище (у де Сада это один из его «островов»), что позволило ему назвать фильм антифашистским. «Оскорблённые» фашисты в ответ убили режиссёра самым зверским, вполне садистским образом (это громкое дело датировано 1975-м годом).
Конечно, произведения де Сада – не единственный возбудитель садизма, но «божественный маркиз», как человек Века просвещения – доктринёр, в своём жанре он, наверное, один такой, он не развлекает, он воспитывает, он твёрд в убеждении, что природа обязывает человека творить зло, и это должно быть не запрограммированное зло, но спонтанное, отвечающее его сиюминутным побуждениям.
И вот, наконец, де Сад из-под земли, из своей безымянной могилы (такова была его воля: чтобы могила осталась безымянной) достучался до ныне живущих: «остров Эпштейна», это коллективное творчество наиболее «продвинутой» части западной элиты, реализовал его «программу» и даже приумножил её – убийства, как уже было сказано, маркиз не поощрял, хотя и допускал в случаях, если они были «эмоционально оправданы», и людоедство (то, что оно практиковалось на острове, пока не доказано, но есть на сей счёт сильные подозрения) вроде бы не приветствовал. Что «остров Эпштейна» не просто очередная ограниченная локация (впору употребить здесь термин из толковника архаических времён: огнище или стоянка), указывает состав посещавших его. Из чего можно заключить, что здесь именно фокус (в медицинском смысле – очаг воспалительного процесса) всей евро-американской, а отчасти и мировой жизни.
Самое интересное сейчас – какова будет реакция на продолжающую поступать информацию со стороны евро-американской и мировой общественности. Первое впечатление – что она замедленная. Это можно объяснить тем, что глаза и уши потребителей информации в значительной мере приобучены, а в какой-то их части, возможно, и приохочены к мерзостям, которые теперь открываются на «острове Эпштейна». Их можно уподобить лягушке, которая, если её поместить в медленно нагревающуюся воду, не догадывается, что она сваривается.
Или, может быть, нужно ещё более глубокое падение, чтобы подняться?
И если бы всё происходящее в западных долготах можно было оставить под фонариком «их нравы»! Увы, население нашего Богоспасаемого отечества так же открыто садическим влияниям. В частности, широко доступны сочинения самого Де Сада, равно как и их экранизации, включая самые скандальные. Что-то наши сограждане уже намотали на ус, в худшем смысле этого выражения.
К чему может повести «воспитание чувств» по де Саду? Очевидно, к замыканию в себе малых сих, к растущей их отчуждённости друг от друга, вообще к повреждению этического чувства. В крайних случаях – к посягательству на честь или на жизнь другого человека. Это будет гоббсовского типа общество, где «человек человеку волк», для укрощения которого понадобится новый Левиафан.
Или, может быть, наше общество ещё способно к самообновлению? Во всяком случае в это хочется верить. «Секрет» его не так уж и сложен. Гёте в разговоре с Эккерманом заметил, что в случаях, когда торжествует зло, это говорит не о силе зла, но о слабости добра.
Редакционный комментарий
Наш постоянный автор, философ Юрий Каграманов вспоминает, в связи с делом Эпштейна, фигуру, олицетворяющую самое темное начало европейской культуры. Что олицетворяет маркиз де Сад: обратную сторону французской революции, эпохи Просвещения или же всей западной цивилизации? Или, может быть, его книги – та самая «тайна беззакония», которая рано или поздно перестанет быть тайной, обнажив извечно греховную природу человека? Во всяком случае странный интерес к этой фигуре в культуре XX века и в самом деле позволяет предположить, что истина о человеке вскоре проявится во всей своей наготе.
Обсуждение
Об авторе: Юрий Каграманов
Пишите нам свое мнение о прочитанном материале. Во избежание конфликтов offtopic все сообщения от читателей проходят обязательную премодерацию. Наиболее интересные и продвигающие комментарии будут опубликованы здесь. Приветствуется аргументированная критика. Сообщения: «Дурак!» – «Сам дурак!» к публикации не допускаются.
Без модерации вы можете комментировать в нашем Телеграм-канале, а также в сообществе Русская Истина в ВК. Добро пожаловать!
Также Вы можете присылать нам свое развернутое мнение в виде статьи или поста в блоге.
Чувствуете в себе силы, мысль бьет ключом? Становитесь нашим автором!
