Концепция интеллектуального класса
Концепция «нового класса» Элвина Гоулднера – революционная социологическая концепция, которая должна была бы стать основой новой теории, радикально переосмысливающий марксизм, была сформулирована американским ученым в крайне невыгодное для ее появления время.
Книга Гоулднера «Будущее интеллектуалов и становление нового класса»[1] вышла в свет в 1979 году, за год до смерти самого ученого, который, таким образом, не имел возможности свою концепцию улучшить или развить.
Репутация Гоулднера как одного из выдающихся социологов своего времени к тому времени была немного подмочена нелепым инцидентом в Вашингтонском университете Сент-Луиса, где он преподавал. Столкнувшись с нападками на свою статью аспиранта университета, бывшего священника Р. Лауда Хамфриса Гоулднер вступил с ним в перепалку, и она, увы, завершилась дракой. Аспирант подал жалобу, которая была принята к рассмотрению прокуратурой округа. На момент смерти Гоулднера в 1980 года дело оставалось не закрыто, и есть основание считать, что данный скандал ускорил кончину философа, который только переходил в седьмой десяток своей жизни. Разумеется, подобный скандал едва ли мог способствовать укреплению научной репутации ученого, вне зависимости от того, в какой мере он был лично виновен в произошедшем.
Проблема была, однако, не только в скандале. Книга Гоулднера, весьма вероятно, была бы с воодушевлением принята читателями, если бы она появилась на рубеже 1960-х и 1970-х годов, когда тема «нового класса» казалась чем-то оригинальным и привлекательным для общественности. В самом конце 1950-х годов книгу с таким названием выпустил югославский коммунистический диссидент Милован Джилас. С середины 1960-х годов свои статьи о грядущем постиндустриальном обществе начал публиковать американский социолог Дэниэл Белл, обобщивший свои выводы в известной работе 1973 года. Наконец, о революционной роли интеллектуальных маргиналов писал в 1960-е годы находившийся тогда на гребне своей популярности Герберт Маркузе. Да, и в Советском Союзе те же идеи – о новой роли интеллектуального класса – начинали завоевывать популярность у тех теоретиков, кто хотел найти сочетание марксизма и концепции ноосферы Вернадского[2].
Своей книгой о «новом классе» интеллектуалов, бросающем вызов другим элитным группам, но часто действующем под маской «низших классов» – пролетариата и крестьянства, Гоулднер хотел обобщить все, что уже было сказано на эту тему предыдущими исследователями, но придал этим идеям более стройный с теоретической точки зрения вид. Однако к концу 1970-х сами по себе представления об интеллектуалах как о «новом классе» утратили свою очевидность и вместе с ней популярность, наступала эпоха одновременно морального консерватизма, антиинтеллектуализма и рыночного прагматизма. «Новый класс» как концепция стремительно утрачивал свои позиции, завоеванные в предшествующие десятилетия.
Однако сравнительный неуспех теории Гоулднера не может быть объяснен только временем. Причина ее неудачи была и в самой теории. Попытаемся кратко пересказать эту концепцию. Прежде всего Гоулднер попытался оспорить точку зрения Маркса о том, что классы как социальные феномены характеризуются своим отношением к собственности на средства производства. Опираясь на положения другого социолога Бэзила Бернстайна, Гоулднер дополнил известное марксистское определение класса фактором наличия или отсутствия у него определенного типа социального капитала, который ученый называл «культурным капиталом». Речь идет о приобретении высшего образования и специальных знаний, которыми заведомо не могли похвастаться те слои населения, которые находились внизу общественной пирамиды.
Ученый, со ссылкой на современные ему исторические работы, указывал на то, что преобразующий общество классовый конфликт ведется не между его верхами и низами, а между различными претендентами на положение элиты. Так, римских патрициев потеснили отнюдь не рабы и даже не плебеи, но германские вожди, ставшие рыцарским сословием, а переход от феодализма к капитализму был обусловлен не войной феодалов с крестьянами, а их соперничеством с верхами «третьего сословия», так наз. буржуазией. Гоулднер на этом основании уверенно делал вывод, что и капитализм в странах Третьего мира сокрушен отнюдь не рабочим классом, но крестьянством, ведомым революционными интеллектуалами, в политических целях прикрывающихся марксистской доктриной.
Гоулднер подчеркивал, что интеллектуалы при всем вполне реальном стремлении к социальной справедливости и равенству, тем не менее, часто преследуют и свои вполне частные интересы, стремясь, например, низвергнуть с общественного Олимпа те классы и страты, которые препятствуют их карьерному продвижению. С этой целью они используют такой инструмент власти, как «партия авангарда». Ленин вслед за Каутским считал, что без подобной партии рабочее движение неизбежно оказывается в плену тред-юнионистского подхода, и оно, без контроля со стороны интеллектуальной контр-элиты, вооруженной передовой теорией, ограничится борьбой за конкретно-экономические интересы пролетариата. «Партия авангарда», по Гоулднеру, – инструмент контроля как над рабочим классом, так и над собственно интеллектуалами, в силу своей мелкобуржуазной природы склонными к соглашательству с элитами капиталистического общества.
В одной из своих работ 1970-х годов Гоулднер писал: «Интеллектуалы нигде не стремятся к власти от своего имени. Будучи небольшой группой, они могут мобилизовать власть только в союзе с другими слоями. Они также создают собственные политические структуры, рациональные политические организации, такие как “партия авангарда”. Эти передовые структуры создают независимую организационную основу власти для отдельных слоев интеллигенции, с помощью которой, в свою очередь, они могут самоутверждаться, регулярно мобилизовываться и создавать альянсы с другими социальными слоями — крестьянами и пролетариатом. В некотором смысле, структура “авангарда” — это решение исторической проблемы, которую якобинские лидеры Французской революции, сами по большей части интеллектуалы, так и не смогли решить, а именно: как интеллектуальная элита может сохранить влияние как на городские массы, так и на сельскую местность»[3].
Итак, Гоулднер справедливо считал, что произвел критическое переосмысление марксизма, увидел то, что марксизм – в силу чисто политических причин – пытается скрыть: тот факт, что любая социал-демократическая партия, берущая на вооружение марксистскую доктрину, на самом деле есть инструмент борьбы интеллектуалов с верхами как традиционного, так и буржуазного общества, скрывающих свои реальные мотивы за апелляцией к интересам городской или сельской бедноты. В этой своей констатации Гоудднер вроде бы следовал за выводами русского социалиста польского происхождения Яна-Вацлава Махайского[4], оказавшего, кстати, огромное влияние на американскую социологическую мысль. Однако Гоулднер считал, что Махайский слишком прямолинейно подошел к самой идее представительства интересов рабочих их вождями-интеллектуалами. С точки зрения Махайского, неисправимо мелкобуржуазные интеллектуалы по своей природе склонны к оппортунизму (и в этом он парадоксально оказывался близок Ленину), то есть к соглашательству с капитализмом, и ошибка социал-демократии состоит в том, что в отличие от анархизма бакунинского толка она закрывает глаза на неравенство образованных и необразованных слоев в обществе. Гоулднер полагал, что соглашательство – это вообще не самый страшный грех, в который может впасть интеллектуал, и гораздо большую опасность представляет радикализм, желание перестроить мир с тем, чтобы попытаться превратить всех в интеллектуалов. По словам ученого, Махайский никогда не задумывался над тем, что худшими людьми могут быть те, кто никогда не согласится на меньшее, чем высшие идеалы.
Все вышесказанное можно отнести к реальным открытиям и прозрениям Гоулднера. В этом он был, безусловно, прав, и на самом деле после его книги на марксизм следовало смотреть именно таким образом – как на своего рода особый язык интеллектуального класса, посредством которого его представители вели разговор о формах и способах преобразования общества, причем исходили они в том числе и из своих собственных (а отнюдь не только из пролетарских или же крестьянских) приоритетов в соперничестве с другими классами. «Марксизм стал латынью революционных интеллектуалов по всему миру (когда латынь еще была живым, а не мертвым языком), – писал ученый. – Марксизм преодолевал местные различия и способствовал общению и обмену мировым опытом».
Если бы Гоулднер ограничился этим утверждением, его выводы были бы неопровержимы. Однако он пошел дальше и столкнулся с целым рядом непреодолимых в его собственной теории трудностей. Дело в том, что в своих работах Гоулднер склонен был немного идеализировать интеллектуалов. Да, он признавал, что они манипулируют беднейшими слоями, кого мобилизуют на борьбу с классово разделенным обществом, однако ученый полагал, что эта манипуляция в конце концов идет самому обществу на пользу, поскольку интеллектуалы обладают таким уникальным качеством, как культура критического мышления. По сути, Гоулднер от Маркса возвращался к младогегельянцам с их превознесением критически мыслящих личностей, борцов с косными традициями, предрассудками или, используя термины самого автора «Будущего интеллектуалов», локальными языковыми особенностями.
Получается, что интеллектуалы, приходя к власти на волне народного недовольства или же национально-освободительной борьбы, пытались вырвать общество из отсталости и нищеты, привить им основы культуры критического мышления, но затем – в силу роковой неизбежности – они довольно быстро теряли власть, поскольку им на смену стали приходить люди интеллектуальных профессий, также обладающие высшим образованием, но при этом не склонные к рефлексии: партийные чиновники, технические управленцы, бюрократы. И вот для обозначения этой отнюдь не склонной ни к дискуссиям, ни к творчеству, ни к инновациям части интеллектуального класса Гоулднер использовал понятие «интеллигенция». Вне всякого сомнения, в этом обозначении он отталкивался даже не от русского, а скорее от советского опыта использования этого понятия. В СССР «интеллигенцией» именовалась вся образованная прослойка общества, в том числе те, кого причисляли к номенклатуре и те, кто работал в университетах и НИИ. Для Гоулднера различие между учеными и партийными чиновниками в СССР не представляло большого социологического значения – все это была для него «интеллигенция», но далеко не те «критически мыслящие личности», кто совершил революцию и попытался построить социализм. «Интеллигентов», по Гоулднеру, победила «интеллигенция», тем самым умертвив и выхолостив социалистический проект, лишив его интеллектуальной привлекательности. Понятно, что Гоулднер, как и многие другие левые марксисты своего поколения, исходил из мифа советских двадцатых годов как о времени ярких социальных проектов, художественных поисков, напряженных политических баталий. Потом наступили тридцатые, пришел сталинизм, управленцы сменили «интеллектуалов». Пафос Гоулднера здесь на самом деле не троцкистский (как можно было бы подумать), но меньшевистский – по его мнению, вину за трагедию интеллектуалов несет ленинская «партия нового типа», подчинившая интеллектуалов партийному секретариату, состоявшему из управленцев, а не из любителей споров и ярких идей.
Очевидно, что в такой форме концепция Гоулднера впадает в социологическую вкусовщину. Но проблема не только в этом: здесь сразу становятся заметными слабые места этой концепции.
Во-первых, напрашивалось возражение, которое Гоулднер, кстати, был отчасти готов принять: в мировой истории интеллектуалы в плане репрессивности отнюдь не уступали стабилизаторам-интеллигентам.
Во-вторых, оставалось непонятным, в чем сохранялась особенность советского строя после утверждения власти «управленцев». Ведь и на Западе в то же самое время была зафиксирована «революция менеджеров». Получается, что везде в индустриальном мире побеждают примерно одни и те же социальные страты: теория «нового класса» стала слишком напоминать романтическую сагу о выскочках, способных оседлать любое революционное движение – что марксистское, что народническое, что националистическое, – чтобы в конце концов быть сброшенным с пьедестала рациональными бюрократами. Эта сага интересна для иллюстрации веберовского тезиса о «рутинизации харизмы», но совершенно недостаточна для обоснования тезиса о «новом классе».
В-третьих, СССР, согласно концепции Гоулднера, выглядел каким-то серым, однообразным и потенциально бесконфликтным обществом. За исключением людей, занятых физическим трудом, оно оказывалось состоящим исключительно из интеллигентов в специфически гоулднеровском смысле этого слова, только занятых разными делами – администрированием, художественным творчеством или научным поиском. Надо признать, что довольно грубый антисоветский памфлет Михаила Восленского «Номенклатура», вышедший в начале 1980-х в начале в самиздате, а затем на Западе – гораздо точнее описывал внутреннюю природу советского общества с его постоянным конфликтом между научной интеллигенцией и номенклатурой, чем теория Гоулднера, концептуализирующая только один момент истории СССР – переход от, условно говоря, ленинской модели тоталитаризма к сталинской.
Возникает вопрос, что недооценил, недоучел американский социолог, что в итоге не позволило ему стать подлинным критиком марксизма и первооткрывателем «нового класса». На наш взгляд, он не смог обнаружить и описать ту социальную утопию, которая является конститутивной чертой деятельности очень многих интеллектуалов. Ту утопию, к которой интеллектуальный класс иногда сознательно, а иногда бессознательно устремлен и которую пытается реализовать, используя в качестве подручного инструмента организуемые и управляемые им низшие классы. Эту утопию мы назовем словом «ноократия», возводяя ее к идеям французского утопического социалиста Сен-Симона и основателя позитивизма Огюста Конта, а еще ранее – к проекту «Новой Атлантиды» Фрэнсиса Бэкона. Чтобы не вдаваться в исторические детали, скажем лишь, что смысл этой идеи даже не в том, что наука, ученые будут управлять обществом (эту амбицию, кстати, Гоулднер признает, называя ее «платоновским комплексом» интеллектуалов), а в том, что идеальное общество должно служить интересам науки, задачам научного поиска и познания.
Если общество будет построено таким образом, как это описал Бэкон в своей утопии, то оно совершит мгновенный рывок вперед, потому что будет первым пользоваться плодами научных открытий и тем самым сможет не только побеждать всех своих соперников, но и постепенно снимать внутреннее классовое напряжение. Все жители такой идеальной страны, Новой Атлантиды, рано или поздно вольются в научное сообщество, станут членами того, что в утопии Бэкона было названо Домом Соломона, но то, что мы могли бы назвать Академией наук или университетской корпорацией.
Рано или поздно механизация рутинной деятельности сделает ненужными все нетворческие профессии, отчужденный труд почти исчезнет, сведутся к минимуму те инструменты насилия, с помощью которых государство заставляет людей делать то, что они никогда бы не согласились делать по собственной воле. Но чтобы всего этого достичь, следует некоторое время потерпеть диктатуру не просто интеллектуалов, но именно ученых, а некоторым не вписавшимся в ученое сословие людям – согласиться на время исполнять непрестижную работу, не только ради наживы, но прежде всего ради ускоренного движения к светлому будущему.
Все это можно легко назвать «диктатурой пролетариата», но все это прекрасно было описано еще XVII веке Бэконом в «Новой Атлантиде», а потом еще много раз мыслителями и фантастами, в первую очередь, кстати, британскими. Вот какая цель была у революционных интеллектуалов – марксистов, причем в данном случае неважно, готовы ли были они следовать этой цели фанатично и догматически, блокируя все дискуссии, или же позволяли открыто обсуждать различные аспекты этого движения. Это все вторичные на самом деле проблемы, ничего не меняющие в сути дела. А суть такова – совместить приоритеты равенства и прогресса можно только в том случае, если подчинить общество науке, сделать науку движущей и направляющей силой этого общества.
Как в этом контексте тогда понять гоулднеровское разделение на «интеллектуалов» и «интеллигенцию»? «Интеллектуалы» есть всегда и везде, во всех без исключения социальных течениях. Есть интеллектуалы – либералы, консерваторы и социалисты. Каждый из них может быть адептом критического мышления, может быть слепым догматиком, а может быть вообще прагматиком и циником. В социологическом анализе следует оставить все моральные категории и оценки. Интеллектуальный класс – сообщество людей, вовлеченных в процесс научного познания – органически заинтересован в победе «ноократии», то есть в строительстве Новой Атлантиды. И хотя те или иные представители интеллектуального класса вполне могут принадлежать разным партиям и быть адептами разных идеологий, действительно марксизм оказывается самым привлекательным идейным течением для интеллектуального класса по той причине, что он указывает обществу реальный путь к этой «ноократии». Этому строю марксизм, правда, дает наименование – «диктатуры пролетариата», которая на самом деле есть ничто иное, как диктатура научно-технической интеллигенции при опоре на организованную городскую бедноту.
Сделав революционный шаг в направлении именно к такому обществу, большевистские интеллектуалы – марксисты действительно оказались в западне, потому что, уничтожив другие классы, претендовавшие на власть, они тем самым породили своего могильщика – новую номенклатуру, в основном крестьянского или разночинного происхождения. Эта номенклатура уже не слишком хорошо понимала «эзотерическую», подлинную цель марксизма, и не всегда видела своей целью общество ноократии. Но даже сознавая, что социализм в марксистском его изводе отнюдь не тождественен «шигалевщине» и что речь идет о другой, более продуктивной иерархии, номенклатура, тем не менее, по своей классовой природе стремилась подчинить общество бюрократической рациональности, то есть застраховать его от любых внутренних рисков. И, решая эту задачу, номенклатура действительно не могла не вступать в противоречие с наукой. Потому что свободное научное познание – это всегда риск, это всегда угроза основам любой идеологии, это всегда опасность низвержения каких-то важных авторитетов, включая и самих основоположников единственно верного учения. Конфликт между наукой и бюрократией проходит сквозь всю историю советского проекта, и этот конфликт и является на самом деле первопричиной окончательного краха этого проекта в эпоху горбачевской перестройки.
В том то и дело, что сама идея Новой Атлантиды, идея ноократии не просто является вполне рациональной, даже для XVII века, в какой-то мере сама эта идея является критерием рациональности, критерием прогрессивности любого общественного развития. Во всяком случае так считал Конт, и его точка зрения была сочувственно принята многими образованными людьми, в том числе, кстати, и в России, где само слово «интеллигенция» было впервые употреблено именно адептами учения Конта, типа писателя Петра Боборыкина. Проще говоря, до появления концепции «ноократии» интеллигенты еще и не знали, что они интеллигенты, они стали называть себя этим словом только в тот момент, когда узнали, что не просто могут, но в некоторой степени обязаны прорваться к власти и установить свою диктатуру от имени народа, но во имя науки.
История проекта «ноократии» в России – это и есть история русской интеллигенции, во всяком случае той ее части, которая сделала ставку на научный социализм. Сторонники Бакунина, а вслед за ним Махайский и его единомышленники считали, что социалисты лукавят, что они хотят заменить власть имущих сословий на власть сословий образованных. В известной мере они были правы, но они ошибались, приписывая социалистам и социал-демократам исключительно корыстные мотивы. Эти мотивы, разумеется, исключить невозможно, но дело было не только в них.
Гоулднер прав в том, что задачей социал-демократов было превращение всех людей в интеллигентов. Он не увидел, что промежуточным пунктом к достижению этой цели было иерархически выстроенное общество, на верху которого должны были находиться вооруженные передовой теорией и организованные в партию научно-технические интеллигенты, выбравшие своим приоритетом вовлечение всей массы людей в процесс познания, и для этого осуществлявших ускоренную индустриализацию и культурную революцию. Однако создание такого общества требует диктатуры, а научное познание нуждается все-таки в свободе. Рано или поздно эти два противоположных приоритета должны были столкнуться между собой, что и произошло на излете советской эпохи, когда уже практически никто не понимал, в чем подлинный смысл марксистского учения, а тот, кто понимал, чувствовал, что советский проект ушел от изначального замысла очень далеко.
Впрочем, в 1980-е, когда Гоулднера уже не было на свете, наступало время разочарования во всех без исключения утопиях, и в это время утопия «ноократии» казалась не более реалистичной, чем утопия отмены государства, семьи и собственности в духе Фурье или Энгельса. Сегодня же имеет смысл посмотреть на эту утопию как один из вечных идеалов человечества, от которого оно при всех изгибах своей истории никогда не сможет полностью отказаться.
[1] Gouldner A. W. The Future of Intellectuals and the Rise of the New Class: a frame of reference, theses, conjectures, arguments, and an historical perspective on the role of intellectuals and intelligentsia in the international class contest of the modern era. N.Y.: Seabury Press, 1979.
[2] См.: Забелин И. М. Человек и человечество. Очерки. М.: Советский писатель, 1970.
[3] См.: Gouldner A. W. Prologue to a Theory of Revolutionary Intellectuals // Telos. 26. Winter. 1975-76. P. 3-36.
[4] См.: Черновская М. Теория интеллектуального класса Яна Вацлава Махайского // Русская истина. 19.07. 2022; https://politconservatism.ru/arhiv-publications/teoriya-intellektualnogo-klassa-yana-vatslava-mahajskogo
Редакционный комментарий
Мы продолжаем публиковать материалы, посвященные одному из сквозных сюжетов наших публикаций – концепции интеллектуального класса. Ранее мы размещали тексты о теории Яна-Вацлава Майхайского, а также о концепции «нового класса» в понимании Милована Джиласа и Михаила Восленского. Если Джилас рассматривал в качестве «нового класса» правящую номенклатуру социалистических стран, то американский социолог Элвин Гоулднер в своей последней книге назвал «новым классом» сообщество «интеллектуалов», владельцев «культурного капитала» и приоритетных носителей критического мышления. На реальные прозрения и на определенные недочеты концепции Гоулднера мы хотим обратить внимание в данной статье, которая в полном объеме выйдет в очередном номере реферативного журнале ИНИОН, в серии «Философия и общественные науки».
Обсуждение
Об авторе: Борис Межуев
Пишите нам свое мнение о прочитанном материале. Во избежание конфликтов offtopic все сообщения от читателей проходят обязательную премодерацию. Наиболее интересные и продвигающие комментарии будут опубликованы здесь. Приветствуется аргументированная критика. Сообщения: «Дурак!» – «Сам дурак!» к публикации не допускаются.
Также Вы можете присылать нам свое развернутое мнение в виде статьи или поста в блоге.
Чувствуете в себе силы, мысль бьет ключом? Становитесь нашим автором!
Снова приведу ссылку на конкретную реализацию существующих свободных технологий для запуска ноократии реальных специалистов с реальными знаниями и опытом
https://habr.com/ru/articles/874440
Да, бесконечный круг бытия, когда идеалистов обязательно заменяют прагматики и циники. Видимо в том и состоит задача социума, чтобы найти баланс между ними. И та же бюрократия действительно глушит, профанирует любую хорошую идею ученых, но при этом она абсолютно необходима для устойчивого функционирования общества.