Поликризисность и многополярность
После начала СВО по очевидным причинам вновь актуализировалась идея и проект многополярного мира.
Если разочарование и последующее недовольство, вновь пробудившие убеждённость в том, что Россия является предназначенным для строительства многополярного мира Государством-Цивилизацией, в 1990-х годах были вызваны последствиями принудительной либерализации, то сегодня на основе этого замысла лежит противостояние с коллективным Западом.
Понятие многополярного мира переосмысливалось на протяжении двух десятилетий — оно стало более сложным по сравнению с изначальным проектом БРИКС (2006), изначально включавшего только Индию, Китай и Бразилию. Ныне существует множество вариантов идеи многополярного мира как в России, так и в других странах (включая западные) — данные теории далеко не всегда схожи или совместимы между собой.
Это справедливо даже в том случае, если рассматривать существующие интерпретации в рамках одной школы или системы. Например, если ограничиться темами, активно обсуждающимися на Русской Истине, то можно вспомнить евразийство: представленные Рустемом Вахитовым и Александром Дугиным трактовки сильно различаются. Первая из них — левая, вторая — традиционалистская и, на первый взгляд, более правая (хотя, на самом деле, тоже является левой).
Эти мыслители дают разные определения таких понятий, как «полюс», «субъект», «геополитический субъект», «цивилизация», «евразийская цивилизация» и, наконец, «объединение» различных полюсов-Государств-Цивилизаций в единую мировую систему. В любом случае, важно отметить, что, как в России, так и за рубежом, интеллектуалы, международники и общество в основном признают необходимость преодоления полной гегемонии США.
Что уже не так удивительно: по этому вопросу даже США, по-своему, согласны. Соединенные Штаты поняли, что в нынешних условиях мир, основанный на порядке, полностью исключающем другие державы из стратегически значимых решений, несостоятелен. Данный, более рациональный, подход олицетворяет Дональд Трамп — принятие других держав делает возможным сосредоточение на внутреннем контексте и возвращение к более национально-ориентированной политике. Такой сценарий описан в книге Генри Киссинджера «World Order» (2014), в которой анализируется роль США в новом мировом порядке, определяемом как многополярный: США должны выступать как primus inter pares [лат. «первый среди равных»] внутри “концерта” держав и сверхдержав, поделивших планету на сферы влияния. Если и американцы одобряют предложения и меры, которые до недавнего времени в Западном мире (особенно в Европе) считались абсолютно «антисиcтемными» и «антиатлантическими», то проблема заключается в том, как именно реализовать этот проект.
Однако, в последние месяцы США не дали значимых ответов на такие фундаментальные вопросы как: каким державам или сверхдержавам признать право иметь свою или свои сферы влияния? И как определяются их границы? В целом, не очень понятно, как будут взаимодействовать уже существующие полюса и те, которые сформируются в будущем. Отсутствие ответов на эти вопросы характерно и для России, ведь помимо украинского конфликта нет никакого единогласия вокруг того, к какой сфере влияния она стремится в других регионах и континентах.
В последние годы много говорилось о «повороте на Восток», который был тепло принят евразийцами, хотя, если Россия и является евразийской цивилизацией, правильнее было бы говорить о «возвращении» на Восток, в Азию. Кроме того, проект многополярности и его евразийская интерпретация придают большое значение глобальному Югу, представления о котором, однако, весьма различны — глобальный Юг иногда отождествляется с Африкой, иногда с Латинской Америкой или с азиатскими странами, которые в прошлом были колониями европейских государств.
В других случаях для определения «глобального Юга» используется культурно-религиозный параметр: но, например, исламский мир далеко не един, даже геополитически. Обычно совместимость исламского и многополярного мира определяется довольно небрежно путем отсылки к «антизападничеству» или «традиционализму» (прогрессизм лишь заменен другим видом глобализма, несущего, если поверить высказываниям его сторонников, противоположные ценности).
Иногда глобальному Югу противопоставляется глобальный Север: в российских дебатах эту концепцию разработал и предложил Владислав Сурков. Россия, по сути, является частью великой северной цивилизации и, следовательно, текущее противостояние следует понимать как междоусобный конфликт не только потому, что он ведется непосредственно русскими и украинцами, но и потому, что в нем косвенно участвуют другие страны глобального Севера («коллективный Запад»). С точки зрения многополярного мира, даже «коллективный Запад» имеет право на свой независимый полюс или полюса – единственное необходимое и достаточное условие, несмотря на культурные и ценностные различия, заключается в том, чтобы он не был «глобалистом», то есть не стремился к глобальному доминированию (или к доминированию нескольких других полюсов). Таким образом, продолжая применение этой логики, прогрессизм должен быть отвергнут исключительно на основе как внутренней, так и внешней его агрессивности, а не потому, что он выражает иной ценностный и цивилизационном код.
Несмотря на то, что идеи многополярного мира и противостояния между глобальным Севером и Югом альтернативны (каждый глобальный блок состоит из нескольких полюсов, которые, с точки зрения концепции многополярного мира, являются независимыми), эти теории часто безоговорочногое воспринимаются как совместимые (Китай — это Север или Юг? Если ни то, ни другое, то все-таки, он должен иметь более тесные отношения с Севером или с Югом?), потому что они представляют мир, но уже не монополярный. В любом случае, что касается современной культуры и идеологии коллективного Запада, обе идеи предполагают преодоление прогрессизма, то есть левого (клинтоновского и блэрианского) либерализма.
Доктрины, упомянутые выше, не будут рассматриваться в этой статье. Мы ограничимся констатацией того, что теоретическая слабость, которая характеризует обе эти концепции, происходит от влияния философских и геополитических подходов прошлого века. Проблема преодоления постмодерна еще не решена: в Европе она даже не осознана и не осмыслена до конца. Проект многополярного мира предлагает идею “абсолютной делимости” мира на (всеми признанные) сферы влияния, предполагая, что такой порядок не только возможен, но и стабилен.
Кризис роли международных организаций, исторически выражающих западное мировоззрение, демонстрирует трудности, связанные с созданием международных институтов и прочной системы международных отношений на мировом уровне. Дело в том, что теория многополярности гиперрациональна и небрежно телеологична-эсхатологична. Первый аспект выражен в теоретическом допущении полной делимости мира на окончательные геополитические, ценностные, а порой и эпистемологические, а также, в конечном итоге, цивилизационные полюсы, и их (вос)соединения в совершенно справедливую международную систему. Это, в свою очередь, предполагает второй аспект: таковой мировой порядок представляется как спасительный, вечный (в этом контексте можно предложить термин «Ur-многополярность»), одинаково принимаемый всеми вовлечёнными акторами. На самом деле, чтобы такой порядок мог существовать, даже совместимость мировоззрений и культур всех цивилизационных полюсов будет недостаточной, так как необходимо и всеобщее признание высшего авторитета: наивно думать, что такой порядок может сложиться и функционировать на основе отношений, которые каждое государство или группа государств поддерживает с другими.
Кроме того, учитывая современную чувствительность к вопросу навязывания «чуждых» ценностей, становится трудно представить, что будет единогласно признана какая-либо власть, неизбежно воплощающая собой конкретный культурный и ценностный подход. Прошлый век характеризовали идеологии, друг друга признававшие: даже борьба и “конкуренция” возникали из взаимного признания. Идеологии разделяли интересы различного рода, а исторические, экономические и иные феномены опять же становились их выразителями. Несмотря на прочность и схожесть их содержания, даже между такими близкими идеологиями, как социализм и либерализм, не удалось найти чего-то третьего и общего, на основе чего можно было бы построить единый мир. Действительно, либерализм и социализм являются равноценными проявлениями Модерна, предполагающими онтологический переворот (бытие, мир, Бог вторичны по отношению к праксису, субъекту, человеку), абстрактное и универсалистское понимание человека, негативную идею его свободы и действия как отсутствия ограничений, универсалистскую этику намерений, примат материального и экономического, прометеевскую сверхполитичность, направленные на радикальное изменение общества и создание “нового человека”, и, в меньшей степени, контрактуализм. Тогда идеологий было достаточно для того, чтобы определенный порядок сохранялся – сегодня, в эпоху пост-идеологий, но уже не постмодернистскую, предлагается проект, еще более рационалистичный и строгий, который в своей минимальной форме стремится к порядку, основанному на более чем двух «мирах», идеологиях, моделях цивилизации и в более развернутой форме подразумевает всеми признанную высшую власть, совершенно сообразующуюся с ценностями всех остальных цивилизационных акторов (в отличие от ныне существующих международных организаций).
Общества стали слишком сложными, чтобы для преодоления постмодерна было достаточно ответов, воспроизводящих подходы прошлого века. Тем не менее, многие по-прежнему предлагают именно такие принципы — введение новых идеологий, которые, даже если и выглядят мягче или допускают некоторое пространство кажущейся свободы, всё равно стремятся к полной унификации личности и тотальной организации как индивидуальной, так и коллективной жизни посредством применения новых технологий; прогрессистский универсализм и постидеологический интернационализм, одинаково выражающие этику намерений, из применения которой следует создание нового общества, государства и системы международных отношений. Констатация бесполезности идеологий, таким образом, не противоречит признанию конца или необходимости преодоления постмодерна в истории, а направлена на разработку новых и эффективных решений.
Ошибка заключается в попытке снова придерживаться модернистских или ультрамодернистских взглядов, зачастую принимаемых за пост-модерн, в его путанице с пост-постмодерном. Конечно, эти вопросы являются предметом давних и насыщенных дебатов, но здесь мы ограничиваемся констатацией того, что преодоление постмодерна должно быть задумано иначе, чем модерн, то есть как то, что предшествовало постмодерну.
«Новые основы» – это тема, которой в последние десятилетия особое внимание уделяли российские идеологи. Учитывая текущую геополитическую конъюнктуру, действительно можно предположить, что идея преемственности между Российской империей, СССР и Российской Федерацией, а также возвращение к державному самоопределению, недостаточны для завершения, по меньшей мере, замысла установления нового мирового порядка. В связи с этим зачастую многие интеллектуалы, международники и журналисты говорят о «новой Ялте», о «возвращении» к подходу, выраженному на Ялтинской конференции, или даже о попытке «коллективного Запада» уничтожить порядок, возникший на основе этой конференции.
Однако ялтинский порядок закончился с распадом СССР и окончанием Холодной войны, поэтому противостояние между Российской Федерацией и «коллективным Западом» происходит уже в пост-ялтинском мировом порядке: если первый геополитический актор справедливо требует преодоления пост-ялтинского мира (строго говоря, правильнее говорить о пост-постъялтинском мире), то второй (в особенности Европа), безусловно, стремится продолжить пост-ялтинский проект, не признавая за Россией ни сфер влияния, ни значимых гарантий. Если преодоление текущих кризисов (не только украинского) требует новых теорий и практик, то многополярность, как она понимается на сегодняшний день, недостаточна и анахронична: она не может способствовать созданию новых полюсов, утверждению и признанию уже существующих, созданию стабильной системы международных отношений и т.д. Пафос данной статьи заключается в том, чтобы на первом этапе отказаться от усилий, направленных на определение фундаментальных различий и сходств между мировыми цивилизационными субъектами, и сосредоточиться на понятии «интереса». Многополярный мир, в некотором смысле, уже существует, для его усовершенствования (не окончательного) лучше говорить о логике интересов и о её легитимности, а не о поиске идеала.
Это также подтверждается высказываниями и аргументами, используемыми в западных странах в связи с многочисленными кризисами нашего времени (геополитическими, климатическими, санитарными, экономическими и т.д.). Принятие, даже частичное и не обязательно осознанное, теории и практики многополярного мира в западных обществах осуществляется посредством теории поликризиса – «поликризис» и многополярность взаимодополняют друг друга. Понятие «поликризиса» характеризует ситуацию, когда несколько различных кризисов происходят одновременно, переплетаются друг с другом и усиливают друг друга, что затрудняет их разрешение по отдельности. В этом отношении мирового господства одной сверхдержавы недостаточно. Эта концепция была подробно разработана и популяризирована историком Адамом Тузом в 2022 году, хотя ещё ранее мыслители, такие как Эдгар Морен, говорили о «сложном мышлении» для обозначения схожих явлений. Идя поликризиса предполагает множественность кризисов, их взаимосвязь, кумулятивный и непредсказуемый эффект, и, как следствие, трудности управления и прогнозирования.
Более того, в странах коллективного Запада всё меньше говорят об идеалах: вместо них используются исключительно экстренные, апокалиптические, смущающие аргументы, или, когда это становится возможным, прямо говорят о защите «западных интересов» (выражение, которое мало что значит) и, в целом, о легитимности интересов как таковых. В первом случае, например, в итальянские дебаты для критики этого подхода было введено специальное существительное — «emergenzialismo» (от сущ. «emergenza», «чрезвычайное положение», «чрезвычайная ситуация», «экстренный случай»). Таким образом, «коллективный Запад» всё ещё пытается навязать свою мировоззренческую модель (прогрессивную, то есть леволиберальную) другим странам и своим обществам: ответы, данные на поликризис, ясно это подтверждают, являясь очередной попыткой, всё меньше поддерживаемой даже внутри этих стран, отрицать справедливость и практическую эффективность даже умеренной многополярности. Конец евроцентризма уже “ощущается”, но ещё неосмыслен, что и объясняет такой простой и вредоносный ответ на все современные вызовы, как применение прогрессизма.
Так, в случае с пандемией была навязана модель контроля над гражданами и обществом с помощью новых технологий (это этическая и юридическая проблема, характерная для всех технологически развитых стран); в украинском конфликте западная (точнее, европейская) дипломатия, с одной стороны, отрицает желание вести войну с Россией, а с другой – настаивает на том, что разрешение кризиса возможно только после поражения России; что касается климата и заботы о природе, то предлагается деиндустриализация, направленная на полное уравнивание человека с флорой и фауной, но не уточняется тот факт, что переход к «новым источникам возобновляемой энергии» требует масштабного использования традиционных видов топлива; наконец, говоря о социальном вопросе – то есть миграции, пролетаризации буржуазного класса, общего снижения заработных плат – властями поддерживается неконтролируемая иммиграция, что чревато неприятными последствиями как для автохтонов, так и для самих аллохтонов, так как вопрос общего обеднения обходят стороной с целью удовлетворения требований прогрессизма, предполагающего резкое сокращение государственных расходов.
Как бы это ни было банально, признание легитимности интересов и действий, «ограничивающихся» только их достижением, свидетельствует о кризисе либеральной этики намерений, то есть универсалистского морального подхода, с помощью которого в последние десятилетия Запад оправдывал и представлял свои действия: это в настоящее время особенно характерно для США, хотя также можно наблюдать в Европе, особенно в вопросах украинского кризиса и, в последнее время, проблеме миграции. Это отнюдь не означает, что раньше западные страны, так или иначе действуя, не преследовали своих собственныхх интересов. Разница, которую не следует недооценивать, заключается в том, что были оставлены высокие моральные оправдания: при помощи этих оправданий, сколько бы противоречивыми и ложными они ни были, пытались возвысить «простые» экономические и политические интересы, сопоставляя их с этикой намерений, демонизирующей любую форму интереса, понятого как исключительно «эгоистичный».
Данное изменение требований общественного мнения нельзя недооценивать. За пределами коллективного Запада понятие национального интереса воспринимается более здраво, поскольку оно не было устранено из политических и общественных дебатов. Строительство нового мирового порядка, основанного на признании взаимных интересов, не прямо зависящих от культурных и цивилизационных различий вовлечённых акторов, – это прагматичный способ начать путь, который приведет нас от пост-ялтинской к более сбалансированной пост-постъялтинской системе. В связи с этим сама идея признать логику интересов справедливой и построить на её основе другой мир, уже не монополярный и американский, подтверждает невозможность возвращения к взглядам и подходам ХХ века. Некоторые интересы меняются, другие – нет, но, что более важно, могут измениться конъюнктуры, делающие возможным их достижение, и способы, которые для этого используются. Это вводит определенный уровень непредсказуемости, который трудно контролировать: именно поэтому мы являемся свидетелями «не-до-многополярного» мира, к которому и стоит продолжать стремиться.
Ещё один момент (скорее к удивлению русского читателя) касается того, что западные общества, вновь обращаются к факту существованию великих держав – империй: уже не только некоторые международники и интеллектуалы, но и журналисты, ведущие, публичные личности используют эти категории. Причина одна и та же: либеральная этика намерений, демонизируя национальные интересы, конечно, делала то же самое с политической формой, воспринимаемой как более «экстремистская», «опасная», «реакционная», то есть имперская, путая её с категорией «империализма», исходя из либерального тезиса, что «демократии не ведут войны».
Наконец, последний аспект, который нужно учесть относительно проекта многополярного мира, – это значимость персонализации политических процессов как на внутреннем, так и на внешнем уровнях. К вышеупомянутым типам интересов добавляются личные (это прилагательное используется в нейтральном смысле) интересы: с одной стороны, это укрепляет отношения между государствами и определение и признание их сфер влияния, но, с другой, значимость личностного и субъективного элемента вводит очередной новый элемент нестабильности, поскольку, конечно, возможны «ссоры», «обиды» и т.д. «Недомногополярный» мир как факт и идея основан как на объективных, так и субъективных процессах и интересах, пока не позволяющих осмыслить его общими, всеми разделяемыми, ценностными и цивилизационными категориями и теориями.
Редакционный комментарий
…
Обсуждение
Об авторе: Саша Чеппаруло
Пишите нам свое мнение о прочитанном материале. Во избежание конфликтов offtopic все сообщения от читателей проходят обязательную премодерацию. Наиболее интересные и продвигающие комментарии будут опубликованы здесь. Приветствуется аргументированная критика. Сообщения: «Дурак!» – «Сам дурак!» к публикации не допускаются.
Без модерации вы можете комментировать в нашем Телеграм-канале, а также в сообществе Русская Истина в ВК. Добро пожаловать!
Также Вы можете присылать нам свое развернутое мнение в виде статьи или поста в блоге.
Чувствуете в себе силы, мысль бьет ключом? Становитесь нашим автором!
