Заметки на полях Вадима Цымбурского
Впредь во все дни земли сеяние и жатва,
холод и зной, лето и зима,
день и ночь не прекратятся
(Книга Бытия)
Апокалипсическая дискуссия, как я полагаю, завершилась, и если так, то завершилась она возвращением к истории (в пространство «предпоследнего», вспять от вполне обоснованно снимающих ответственность перед ним «последних» событий), в рамках которого был поставлен вопрос об условиях суверенитета нашей страны — не декларируемого, но реального. Вопрос этот, так, как он был поставлен, не является инвариантным для всех стран и народов. Его осмысленность может быть гарантирована только неким существенным минимумом автаркии, доступной данному этногеографическому образованию. Как бы ни обеспечивался этот минимум — внутренней ресурсной базой или слабостью периферии, — политическая определенность выстраивается исходя из отношения к нему, а не сама по себе.
В этом смысле Вадим Цымбурский вполне обоснованно (даже и без культурологической экспертизы) указывает на Запад и на Россию как на две относительно автономные цивилизации, автаркический потенциал которых обеспечен, с одной стороны, лимитрофностью их периферии, а с другой — преобладанием центростремительных тенденций над центробежными, который позволяет концентрировать значительные ресурсы. Отсюда проистекает его рабочая и одновременно поэтическая метафора «Остров Россия», обсудить которую, в сопоставлении с идеей катехона, предложил Борис Межуев в редакционном комментарии к моей последней статье о предапокалиптическом.
Эта инициатива побудила меня впервые обратиться к проработке трудов почившего мыслителя, а также изучить его впечатляющую гуманитарную научную биографию. По прочтении нескольких статей из сборника «Остров Россия»[1] я пришел к убеждению в том, что политическая публицистика Цымбурского действительно legenda est. Начать дискуссию по мотивам его трудов — почетная и непростая задача. Здесь прежде всего я хотел бы коснуться стилистических особенностей его манеры письма, значение которых, как будет видно, в действительности выходит далеко за пределы проблемы собственно стиля.
В отечественной публицистике, касающейся общественных вопросов, мы привыкли иметь дело с демократическим стилем. Его равным образом не избегают Чаадаев, Хомяков, Одоевский, Достоевский, Соловьев, Победоносцев, Леонтьев, Розанов, народники, либералы, черносотенцы и т.д. Пожалуй, дистанцируется от него Пушкин в своих исторических записках, стиль которых обладает некоторой coolness и тем весьма отличен от стиля «Пушкинской речи» и других публикаций всех лагерей вековечного русского спора. Пушкин с известным аристократизмом (который он отнюдь не возводит в принцип, например, в сказках) обращается к довольно узкому слою читателей. Наследники же Пушкина, независимо от отношения к демократии, взывают к читателю весьма широкому, полагая, что о делах, которые касаются всех, нужно говорить на языке, всем понятном. Так поступают и «Вехи», и атакующая их «Интеллигенция в России». В эпоху меж двух русских революций замечательным исключением (из известных мне) служат статьи Алексея Вандама (Едрихина), с высокой степенью точности предсказавшего ход и последствия Первой мировой войны. Хотя они в наше время переизданы[2], у меня есть большие сомнения в том, что они были внимательно прочитаны той самой широкой публикой, которой должны касаться (и касаются непосредственным образом, только всегда неожиданно) политические дела.
Стиль Цымбурского устроен таким образом, что широкой публике закрывается привычный для нее простой доступ к обсуждению идей. Это не преднамеренный эзотеризм «птичьего» языка и не отталкивающее высокомерие «посвященного», но естественный порог входа, пропускающий только тех, кто уже много читал и думал, обращаясь к общедоступным (не об инсайдах идет речь), однако требующим для своего обобщения значительных умственных усилий и внимательности данным. Цымбурский вынуждает читателя перестать принадлежать к широкой публике и встать на узкую тропу скорбной добычи знания. Этот стилистический ход создает предпосылки для концептуального мышления такого уровня, который в публицистике, обращающейся к среднему, т.е. не утруждающему себя читателю, недостижим.
В свою очередь читатель, которому пришлось потрудиться, волей-неволей начинает приходить к выводу, подсказываемому всей историей русской демократии, что специальные вопросы требуют специальных знаний, компетенций и средств, доступных во всяком случае только профессиональным группам, о которых один мой друг, тоже преподаватель высшей школы, выразился однажды очень точно: «Мы живем в такое время, когда компетентные люди всем мешают». Цымбурский обращается к специалистам, способным услышать его на разных уровнях, в разных специальных сферах, и вопросы, которые он ставит, в том числе в практической плоскости, способно решить не «общество» в значении среднего читателя или обывателя, обладающего прописанными правами, а только группы специалистов, особенно когда они складываются в ту большую группу, которая и призвана быть каркасом государства.
Поэтому дискуссия на том уровне, на котором стиль Цымбурского вынуждает начать ее, без лозунгов и прописных истин, естественным образом апеллирует к профессиональному уровню и как бы оставляет за бортом непрофессионализм всякого рода. На последнее как на принципиальный момент указывает, между прочим, и характеристика из биографии ученого, согласно которой он всегда был чужд политической конъюнктуры. Не являясь одним из тех каналов, по которым на головы обывателей сливаются инсайды (как назойливо прославляемый ныне Жириновский), он оказался, тем не менее, чрезвычайно чутким в своих прогнозах. Более тридцати лет, прошедшие со времени ранних политологических публикаций Цымбурского — хороший срок для проверки прогнозиста в нашу нескупую на слова эпоху, когда тучи экспертов на основе сомнительной методологии успевают перекрывать одними краткосрочными прогнозами другие, объясняя недоумевающему обывателю: значение их не в предведении будущего, а в том, что с ним на понятном ему языке поговорили умные люди.
Говорить об «Острове Россия» вообще, как и о других метафорах и поэтических образах, можно в свободном духе, но по поводу Цымбурского необходимо писать в стиле Цымбурского (не в смысле стилизации, а в смысле взятия заданной планки), и эта счастливая необходимость наталкивает на вопрос метаконцептуального уровня: не проигрываем ли мы сейчас исторически потому, что не имеем концептуального языка для описания ситуации? Вполне вероятно, что другие, более преуспевающие ныне акторы мирового процесса (для оценки успеха возьмите любой параметр: приток кадров, в том числе из России, военное дело, науку, технику) такой язык как раз имеют, и что мы на нем тоже описаны, измерены и т.д. Эта догадка никоим образом не снимает в моих глазах те вопросы духовного плана, которые я, конечно, не от себя самого, но вторя нашей церковной традиции ставлю перед нашей отечественной современностью в своих публицистических работах. Да здесь нет и противоречия, поскольку в христианской культуре, откуда все мы родом, духовное и разумное тесно увязаны друг с другом, так что те же страсти, которые препятствуют чистоте помыслов, не дают видеть и очевидного для «владычественной силы» ума. В идеале, обозначенном еще Платоном и многократно подтверждавшемся в истории, самодержец разума является и самодержцем, способным ставить масштабные государственные задачи, а рабы страстей становятся также рабами обстоятельств.
В связи с отмеченными выше новыми стилевыми требованиями рассмотрение вопроса о катехоне приобретает новый характер. Мы должны одновременно покинуть область религиозной публицистики, — по необходимости тоже демократической, ибо религия обращается ко всем, — не упустить из виду религиозную мысль, от которой это понятие берется, и отразить (в обоих значениях слова «отразить») инверсию, которой оно подвергается в политической мысли. Завершив, таким образом, разговор о катехоне (или начав, это как другим участникам дискуссии будет угодно), я смогу перейти, собственно, к текстам Цымбурского, некоторые особо важные, по моему мнению, фрагменты из которых я намерен кратко прокомментировать.
И этого будет довольно для первой итерации обсуждения по-настоящему крупного мыслителя, которого я только начинаю изучать.
Катехон «или» Остров?
Нам стоит (пока, по крайней мере) оставить в стороне «катехон» Карла Шмитта, разговор о котором возникает в европейском, еще точнее — католическом контексте, являющемся для России внешним, в чем я, по крайней мере, согласен с Цымбурским. При желании можно поговорить и о нем, так как этот разговор, в любом случае, ведет к фундаментальной философии государства. Но теперь наша речь о «катéхоне» («держащем») из Второго послания к Солунянам, очертания которого прослеживаются в понимании православного «царства» и великого князя как его «броздодержителя» у псковского инока Филофея, назвавшего Москву в первой четверти XVI века (время, конститутивное, по Цымбурскому, для всей последующей истории России, включая наш откат к нынешним границам) Третьим Римом.
Редакционный вопрос, призывающий к началу новой дискуссии в аннотации к моей предыдущей статье, был сформулирован так: «Позволительно ли современным российским консерваторам “менять фокус” восприятия и учиться видеть свою страну не “катехоном”, способным сдерживать наступление “мирового зла”, но уединенным островом, выведшим себя из “чужой истории”?» Такая постановка вопроса подразумевает ответ «Или — или», не оставляя места для ответа, — наиболее точно соответствующего как раз Филофееву посланию, — согласно которому, катехон и есть остров. Поскольку это так (проверить это легко, и сам Цымбурский цитирует Филофея именно в контексте возникновения «Острова Россия» в XVI в.), нам прежде всего надлежит выяснить, как возникла сама постановка вопроса, превращающая в альтернативу то, что изначально ею не является.
Это имеет прямое отношение к инверсии, о которой я написал выше. Здесь есть своего рода круг. Подходя к основаниям политического и обнаруживая, что за всей человеческой рациональностью скрывается иррациональное (хотя бы в виде человеческих страстей, которые формируют целеполагание, относящееся к разуму как к своему инструменту), мы неизбежно приходим к религии, по крайней мере, как возможной предельности, другими словами, к тому, чтобы принять религию всерьез. Но политологический анализ, повинуясь академическому стандарту непредвзятости, сразу же начинает рассматривать религию как серьезный фактор для другого, для условных верующих, из числа которых ученый, следуя правилам игры, даже будучи лично религиозным, изымает самого себя. Происходит смещение, и религия, только что попавшая в фокус, вновь выходит из него так, что становится лишь одним из факторов (или носительницей определенных функций, как говорят мои коллеги религиоведы), объясняющих нам поведение других, но не наше собственное, потому что рыба не изучает рыб, и т.д. Аутентичная мысль старца Филофея и связанная с ней духовная традиция, которая, может статься, гораздо фундаментальнее для самосознания Руси, чем демократическая публицистика, выйдя из фокуса, умаляется в своем значении, зато возрастает до исполинских размеров то, что из услышанного некогда звона извлекли идеологи XVII-XVIII вв., затем Тютчев, Соловьев и другие «властители дум». Прямое обращение к истокам, к фундаменту русской мысли остается уделом чудаков — любителей древних рукописей, к числу коих я рад хотя бы отчасти отнести себя, а ученый, желающий уйти от конъюнктурных интерпретаций, в то же время не ищет легких путей.
В нашей дискуссии об Апокалипсисе, как и в других моих (и, разумеется, не только моих) публикациях, было показано, что с церковно-традиционной точки зрения катехон удерживает мир от наступления вселенского царства антихриста прежде всего своим неучастием в его созидании, т.е. именно что уединением и выведением себя из «чужой истории». Гениальный ответ Ивана Грозного папскому легату Поссевино, пусть мы увидим в нем даже только ловкую дипломатию не желающего присоединяться к антитурецкой коалиции прагматика, а не богословие хорошо учившегося, в отличие от многих отечественных политиков позднейших времен, царя, — «мы в будущей жизни желаем хотя бы малого причастия, а здешнего государства всея вселенныя не желаем, что было бы ко греху поползновенно», — вполне ясно высвечивает простую истину, которая при сопоставлении с другими, конъюнктурно более удачными, чем конец Ливонской войны, эпизодами отечественной истории приобретает следующую форму: Русь могла казаться себе то мировой силой, готовой «простреть руки в край вселенной», то своего рода островом, счастливым способностью своих пространств к поглощению экспансионистской энергии соседей. Истине одинаково чужды тезисы как о том, что Россия всегда лишь оборонялась, так и о ее маниакальном стремлении к мировому господству — и это вполне обстоятельно замечено Цымбурским. Но религиозное отношение к этой конъюнктуре отчасти ускользнуло от внимания ученого. Тот же Грозный писал в первом послании Курбскому: «Если бы не ваше злобесное сопротивление, то с Божьей помощью уже вся Германия была бы под православными».
Для внешнего взгляда это признание в завоевательных устремлениях столь разительно расходится со скромным исповеданием перед Поссевино, что мы опять можем увидеть в Иване хитрого политика, лишь использующего религиозный язык. Однако, не залезая в душу царя, можно с уверенностью сказать одно: с точки зрения христианского учения о промысле (Божественном провидении), как победа, так и поражение даются Богом исходя из наилучшего результата при имеющихся предпосылках (а они, с этой же точки зрения, упираются в веру и неверие, притом известные Богу наперед, миллионов отдельных индивидов). Поэтому, была бы Германия под православными — на то воля Божия, оказался ли Баторий под Псковом — и на то воля Божия. Катехон может расширяться и сужаться, пребывать в покое и активно действовать, по обстоятельствам.
Здесь мистический реализм неожиданно (для внешнего наблюдателя только) соединяется с точной политической прагматикой, которую, впрочем, не нужно путать с прагматизмом политиков, лишенных религиозного целеполагания (Бог их знает, чему они служат инструментом своего разума). Это целеполагание остается всегда неизменным, соотнося себя с обстоятельствами места и времени. Так, посылая в годы Ливонской войны один из лучших экземпляров рукописной Библии первопечатникам в Острог, к своим политическим врагам, царь Иван дает понять современникам и потомкам, что православие больше границ его собственного государства и объединяет обе стороны конфликта.
Выбор «или — или» в действительности не стоит, он есть аберрация сознания, оперативно «внешнего» по отношению к вере. Христианство может обосновывать всемирную экспансию учением о необходимости противостоять антихристу лишь с абстрактной, не знающей богословской конкретики точки зрения. Правда, и в недрах Московской Руси рождались мечты о державствовании русских царей над Европой, Азией и Африкой, очевидно, связанные с велением Христа пронести Евангелие до края земли. Цымбурский цитирует одно из таких имперских притязаний, высказанное московскими книжниками в XVII в. Но те же книжники обладали достаточно широкой эрудицией, чтобы видеть в этой мечте лишь один из возможных (пусть желательный для служилого московского человека, потому что, чем выше цель для служения, тем лучше) сценариев будущего. Не могло быть им неизвестно и то, что антихрист воцарится где-то в таком месте, где будет «храм Божий», в котором «сядет он, как Бог». Именно это, вполне каноническое пророчество апостола Павла послужило причиной подозрения широких слоев периода Никоновской и Петровской реформ, что антихрист уже духовно явился на Руси, а в XIX в. — печального вывода, сделанного свт. Игнатием (Брянчаниновым) из неотвратимого, как тогда многим казалось, мирового доминирования России, что антихристу надлежит явиться именно здесь, при высшем развитии внешних сил народа и оскудении его духовной жизни.
Кажется, что время исключило Москву из кастинга на статус антихристовых столиц, и что для России остается еще возможность побыть островом, если мегаполис не истощит окончательно ее демографию. В связи с этим я обращаюсь ко второй части этой статьи — комментариям на полях Цымбурского.
«Остров Россия» в потоке времени
В этой части статьи ведущий голос будет принадлежать Цымбурскому, а я — только комментатор. По большому счету все мои комментарии распределяются на два типа: те, в которых я (как, например, в первом) подхватываю идеи ученого и даю им интерпретацию применительно к интересующим меня вопросам; и те, в которых я критически ставлю вопросы к его идеям; разумеется, эти два типа могут существовать как в чистой, так и в смешанной форме.
«Россия как геополитический объект может быть описана тремя признаками. Во-первых, это целостная геополитическая ниша русского этноса, лежащая к востоку от романо-германской этноцивилизационной платформы, не относясь к ней, и уже в пору своего конституирования в XVI в. превзошедшая коренную Европу площадью, а в XVII в. образовавшая особую платформу, заполнив пространство между Европой и Китаем. Слова о «нише русского этноса» не означают солидарности с идеей «России для русских», а лишь тот банальный факт, что веками проживание народов Поволжья, Урала и Сибири в одном государстве определялось включением собственных географических ниш этих народов внутрь оформленной в виде такого государства русской этноцивилизационной платформы» (С. 7).
Отдельность российской цивилизации от Европы (которая в своем развитии развернулась до широкого понятия «Запад» с Северной Атлантикой как своим внутренним морем) не является у Цымбурского каким-то аффектированным вызовом: он констатирует его как историк. (Надо заметить, что Цымбурский, ученик и соавтор крупного индоевропеиста Леонида Гиндина, как филолог и историк, представляет собой несомненную величину. Вполне чуждое авантюризму приложение им своих знаний и методов к гео- и хронополитике было обеспечено способностью к масштабным теоретическим обобщениям).
Отмежевавшись от провокационного лозунга «Россия для русских», Цымбурский, тем не менее, твердо стоит на том, что российская цивилизация исторически является русским островом, и формулирует отношение к ее государственности других коренных народов как «включение» малой географии в контекст большой. Мне представляется, что причины и процесс этого включения вполне точно могут быть обобщены концептом судьбы. Это разрешает коллизию идеологической несовместимости российской многонациональности и многоконфессиональности с историческим этноконфессиональным единством государствообразующего народа. Когда народы России присягали царю, они, как в книге Ионы, «взывали каждый к своему богу», выражая при этом одно и то же сознание: наш общий путь с ними был нашей общей судьбой, особой формой включенности в мировые судьбы. Заметим, что такая система при конфессиональной определенности государствообразующего народа может претендовать на роль катехона, тогда как при его переходе к почитанию собственно судьбы, как некоего бога над богами, вырождается в поздний языческий Рим и далее тяготеет к синкретизму антихристова царства.
«Если ввести параевропейские “территории-проливы” на западе вместе с единством геополитической ниши русских и восточными трудными пространствами в определение паттерна России и констатировать судьбоносность для нее исторической констелляции, которая возникла в XVI в. между провозглашением царства, прорывом в Сибирь и распространением крепостничества у наших непосредственных западных соседей, то Россия обретает черты гигантского острова внутри континента, русского острова с иноэтническими вкраплениями. Подобный образ встает уже из записок европейцев XVII в., гротескно изображающих Россию страной столь обширной, сколь и непроходимой, пересеченной кустарниками и болотами, через которые надо настилать гати, пустынной на десятки миль и, однако, охраняемой так сурово, что туда тайно ни въехать, ни выехать. Можно ли согласовать такое видение России с оценками иного рода, например с мнением В. Страды, считающего свойством российского геополитического пространства, в отличие от пространства коренных европейских наций, прежде всего отсутствие ясных границ, постоянный диффузный переход России в не Россию и наоборот? Можно, если осмыслить эту “безграничную” разомкнутость России в соседние регионы, где пределы ее империализма обозначаются лишь твердостью романо-германских национальных ниш Нового времени, по аналогии с традициями островных государств в их отношениях к окрестным морям и проливам. Такие государства то включают эти воды в свое геополитическое тело, подступаясь к континенту и захватывая на нем плацдармы, то замыкаются в островном ядре, заставляя море служить им защитой от континентальных революций и гегемоний. Отсюда сочетание размытости границ с неприступностью» (С. 10).
Это центральный тезис всей гео- и хронополитики Цымбурского, к осмыслению которой призвала нас редакция сайта «Русская истина». Прокомментирую встречным вопросом: в эпоху современных вооружений, при продемонстрированной нам (и в принципе ожидавшейся) крайней маловероятности применения атомного оружия, чтó необходимо для обеспечения действительной неприступности «острова»?
«Поразившие многих в последние годы медитации некоторых ультразападников на мотив “лучше, если бы победил Гитлер” обнажают, может быть, самый глубинный подтекст имперского “похитительства” — искус растворения “острова” в Европе-континенте, игру на грани самоуничтожения России. Имперство способно вывернуться навязыванием себя на содержание Западу, жаждой слиться, пусть и такой ценой, с “мировым цивилизованным сообществом”, вплоть до совсем уж экстремистских мечтаний о выкраивании из западного фланга “острова” “маленького европейского государства”, которое бы оказалось small and beautiful» (С. 17).
Цымбурский развивает здесь одну из основных своих рабочих метафор — «похищение Европы», – мотив которой рационально до конца неразложим (легко рассчитать, сколько помещик должен собрать со своих крепостных для покупки вещи из Парижа, но невозможно рассчитать силу и вполне удовлетворительно объяснить природу жажды обладания этой вещью[3]. Однако, в общем и целом, желание, обозначаемое этой метафорой, может быть редуцирована к желанию освободиться от трудностей российской жизни в частном (индивидуальном и групповом) порядке — желанию, граничащему с государственной изменой. Парадоксальным образом, чреватое изменой русское западничество оказывается имеющим исторически твердые позиции в самой государственной метаидеологеме «похищения Европы», а потому инфицирующим самую ткань российской государственности, что Цымбурский подробно и обстоятельно показывает исторически. Спасением от этой инфекции он и видит идеал «острова», обращенного к освоению самого себя, в чем с ним, при сделанных оговорках, нельзя не согласиться.
«Я должен признать, что наши “новые правые” начала 1990-х, немало почерпнувшие у евразийцев, смогли стать на почву более надежную. Скрестив эту русскую традицию с идеями германской геополитической школы К. Хаусхофера, они преобразовали двусмысленный, мнимоизоляционистский, экспансионистский по существу антиевропеизм Трубецкого, Савицкого и других предшественников в “антиантлантизм”, сами превратившись в друзей европейского почвенничества и потенциальных сподвижников германо-франко-итальянской Пан-Европы, в том числе и в ее возможном новом диалоге с Ближним Востоком и некоторыми другими платформами Евро-Азии. Собственно, это та самая роль, которую Хаусхофер предназначал СССР как союзнику Третьего рейха в своей приветственной статье 1939 г. по случаю советско-германского пакта. Сходное будущее предрекает сейчас России И. Валлерстейн в своих прогнозах на XXI в., и я не исключаю такого варианта, хотя не считаю его ни единственно возможным, ни лучшим для нашей страны. Он реалистичнее ортодоксальных евразийских спекуляций, но, замечу, требует иного взаимопонимания с Европой, несовместимого с прессингом на нее» (С. 18).
Данный фрагмент как раз может служить иллюстрацией точности видения Цымбурским нашей ситуации. Это такая точность, которая со временем становится прозорливостью: ведь именно развернутый перед нами сценарий оказался разыгранным, как по нотам, в российской политике начала XXI в., в попытках играть на противоречиях Европы и США, в основном в пользу Европы, которым без конца подыгрывали контакты неоевразийцев с европейскими правыми. (Цымбурский, кажется, как и большинство русских прогнозистов, не предвидел только усиления китайского фактора[4]). Итогом этих заигрываний, бывших для гедонистической элиты, поддержанной бумажными тиграми псевдоправославия и псевдопатриотизма, альтернативой стремления к автаркии, стало то, что мы видим.
«Паттерн “острова России” означает полную инверсию геополитических приоритетов государства в сравнении с той их иерархией, которая характеризовала великоимперскую эпоху. На западных “территориях-проливах” центральная российская власть имеет кое-какие обязательства, но практически никаких перспектив, тогда как южные “территории-проливы”, созданные собственно российской политикой, обретают повышенный оборонительный интерес — при условии отказа от любых попыток интегрировать их в геополитическое “тело” нашего государства, поставив Россию лицом к лицу со Средним Востоком. Со всеми оговорками насчет покровительства русским, обретающимся на обоих “проливах”, указанные принципы, и только они позволяют использовать “проливы” по их геополитическому назначению для защиты нас и от революций, и от гегемоний» (С. 24).
Для меня ценно заметить, что Цымбурский, выступающий с позиций политической прагматики, не циничен в своих рассуждениях. Говоря об отсутствии перспектив на западных рубежах, — прогноз, пока только блестяще подтверждающийся, — он все же не мыслит снятыми нашими обязательства перед соотечественниками, остающимися в «проливах» между нами и Западом. Вероятно, эти обязательства при другой политике начиная еще с Приштинского броска, могли быть выполнены в гораздо лучшем виде, но тогда нам пришлось бы во много раз больше опираться на собственные силы, что потребовало бы в значительной степени другой этики и другого порядка. Ни воровской шансон, ни «фабрика звезд» не подошли бы тогда для художественного оформления эпохи. Все это ставит перед нами большой вопрос о том, существует ли вообще чисто геополитическое решение проблем страны, не затрагивающее фундаментальных аспектов ее внутреннего и даже морального самоопределения.
«Политика России на западных “проливах” из державной становится частной геополитикой регионов, чувствующих за спиной солидарность “острова”. Миссия же центрального правительства, если оно хочет быть чем-то бóльшим, нежели посредником между регионами в согласовании их интересов и добывателем кредитов для их развития, должна бы состоять в санкционировании своей силой неизбежного при любых условиях сдвига российской оси (на восток — И. В.). Иначе Москва встанет против той самой конъюнктуры, которая в 1991 г. гарантировала роспуск СССР. И выбирать придется между попытками имперского отыгрыша, чтобы гирей претенциозных целей на западе, юге или юго-западе уравновесить платформу, начинающую крениться к востоку, и чисто эпигонским тлением, которое едва ли даже окажется слишком затяжным» (С. 27).
Цымбурский (в 1993 г.!) предсказывает происходящие ныне события, но интерпретирует их не так, как они подаются официально — не через заботу о «Русском мире», а исходя из внутренней динамики российской государственности, где Москва не хочет уступать бюджет на развитие регионов (она лучше закопает его), а истеблишмент продолжает грезить Западом. Я настаиваю на том, что Москву здесь нужно понимать даже не как метафору правительства, но собственно как мегаполис, который на пару с Петербургом стягивает ресурсы страны в ее западную часть, становится транзитером утечки мозгов (иссушая почву для их развития на одной восьмой части суши), колеблется между «имперским отыгрышем» и «эпигонским тлением» с явным креном в сторону последнего.
«Я полагаю, именно в геополитических особенностях ялтинского порядка заключена была настоящая мотивировка тех решений последнего советского руководства, что перевели Россию-СССР в начале 90-х в фазу отката. В предыдущее десятилетие мы вовсе не видим со стороны Запада столь мощного отпора, который помешал бы социалистическому лагерю продлить свое существование в XXI в. Трудно опровергать авторов, утверждающих, что как Империя СССР проиграл не в ходе холодной войны, а отказавшись от нее. Но, с другой стороны, ссылки на экономическое ослабление СССР, “требовавшее” сокращения внешних обязательств, никак не объясняет надежд, с которыми многие в стране воспринимали забрезживший “мальтийский” порядок. Никогда в прошлом откаты России из Европы не преподносились обществу как “возвращение в Европу”» (С. 122).
Отрицая возможность объяснения катастрофы 1991 года политической или экономической необходимостью, Цымбурский направляет нашу мысль к рационально до конца не разложимым причинам, таким как желание «быть в Европе». Думаю, что все исторические срывы и переломы имеют в своем генезисе причины такого рода.
«Не буду сейчас говорить о соблазнительной наивности уже как будто исчерпанных расчетов — востребовать для России роль евразийского “второго Рима”, который сосуществовал бы наряду с первым, евро-атлантическим “Римом” либеральной демократии, организуя и обустраивая неподконтрольные тому континентальные протяженности. Легко убедиться, что в рамках квазиуниполярного миропорядка любой не входящий в ядровые структуры Евро-Атлантики претендент на статус “второго Рима” в западной Евро-Азии скорее всего будет расценен как “тот самый” враг цивилизации и внешний противовес ее основному центру, оправдывающий своим присутствием имперскую сплоченность “свободного мира”. По логике системы, в случае если бы действительно понадобилось делегировать какой-то столице роль лимитрофного “второго Рима”, неизмеримо более привлекательным кандидатом была бы уже “прижившаяся”, по крайней мере, в части евро-атлантических институтов за время холодной войны Анкара» (С. 128).
Впечатляет прозорливость Цымбурского и в этой статье, написанной в 1997 г. Он точно указывает на три вещи, которые нам предстоит осмыслить:
1) Запад больше остается единым в себе, чем разделенным (что не исключает в нем возможности «гражданских войн»), почему игра на внутризападных противоречиях вместо собственного автаркического развития представляет собой плохой расчет;
2) попытка, без опоры на мобилизацию всех своих ресурсов, «играючи», стать вторым центром на востоке от Запада приводит лишь к его консолидации против нас;
3) на фоне назначения России мировым пугалом возрастает роль Турции как контролируемой Западом региональной империи.
«Авторам, склонным прозревать в годах, как “постиндустриальная поступь ЕС будет беспрепятственно подкреплена интеллектуальными и сырьевыми ресурсами бывшего СССР”, так что “североамериканский гигант рискует проиграть соревнование с этим объединенным центром экономической мощи”, — следовало бы задуматься над одним несложным аргументом. Никакая политика Запада не сделает его доступ к “интеллектуальным и сырьевым ресурсам бывшего СССР” настолько “беспрепятственным” как координированная политика “обустройства” лимитрофов, ставящая все новые территории под прямой или косвенный контроль субцентров цивилизации-лидера. Но такая стратегия, которую успешно и на благо всех своих членов проводит квазиуниполярный Запад, была бы чрезвычайно осложнена, если бы его “дом домов” “разделился в себе”. Для этого сообщества на самом деле выбор сводится к двум вариантам: либо биполярность, либо имперское освоение лимитрофов, формально нацеленное на защиту цивилизации от “врага с тысячей лиц”. Последняя же стратегия делает возможными самые разные “освоительские” варианты: от свободной конкуренции капиталов до признания за той или иной страной мирохозяйственного Центра преимущественных прав на геоэкономическую инициативу в определенной “внешней провинции”, скажем, на русском Северо-Западе. “Интеллектуальные и сырьевые ресурсы” этих областей не уйдут от обществ Центра. И для того, чтобы утилизовать эти ресурсы на лучших условиях, европейцам вовсе не надо “блокироваться с Москвой” и ссориться с американцами, а предпочтительнее вместе с теми проводить совместную военную, хозяйственную и культурную политику — от евангелизации русских до “инвестирования под закрытие” наших конкурентных производств, — подталкивающую Россию к оползанию в лимитрофы. Империя поедает империю. Негодование наших патриотов по поводу проявлений
Этот блестящий анализ и прогноз я даже не хочу комментировать, а за подробностями отсылаю к контексту. В него просто нужно вчитаться, чтобы понять, куда завели нас иллюзии об «энергетической сверхдержаве».
«Надо признать, что по многим параметрам наша страна сейчас далека от типа нации-государства — достаточно обратиться к ее сомнительным и зыбким границам. Внедрение иных цивилизационных общностей и державных центров на сопредельные с нею “территории-проливы”, мятежи иноплеменной Евразии по кайме самой России (Чечня!) делают весьма шаткими надежды на вхождение России рубежа тысячелетий в благую фазу “хризалид” (термин М.В. Ильина — И. В.), предполагающую надежное геополитическое “окукливание”. В высших своих достижениях Россия никогда еще не выходила из стадии Империи — политической проекции идеала Мирового Града на относительно самодовлеющий географический ареал планеты. Вместе с тем российский шанс на прикосновение к наиболее зрелой современности существует, и он сопряжен с ее потенциалом формирования над Землею мощной информационной сферы. Важнейшая надежда России не быть захлестнутой лимитрофами (как евро-атлантическими, так и своими собственными) должна быть в нынешнем веке связана с этим проектом, требующим серьезного преобразования нашей системы масс-медиа: образом российского Мирового Града как “всеблагого и вездесущего”, растворенным в зрелищах, и звуках российской информационной “мировой деревни”» (С. 131).
Расчеты Цымбурского в сложной геополитической ситуации на медиа я не до конца понял, мне только пришло на ум, что именно эти расчеты комически, как в кривом зеркале, отразились в трансконтинентальной медийной активности российского официоза последних десятилетий (Мария Захарова, отплясывающая «Калинку» и признающаяся в любви к Нью-Йорку и т.п. перформансы). Между тем, безотносительно к вопросу о достаточности мер, предложенных Цымбурским в последних абзацах этой статьи 1997 года, я хотел бы заметить, что ключ к качественным зрелищам и звукам лежит в поощрении отечественной культуры не только как чрева, автономно поглощающего бюджеты, но прежде всего как интеллектуального поля, что упирается в проблемы образования и науки.
На этом я закончу свой первый (но, думаю, не последний) комментарий текстов Цымбурского, подведя краткий итог, который и будет моим тезисом в начавшейся дискуссии. Катехон может быть «островом», в этом вообще нет никакой богословской проблемы, и лучше проповедовать Христа примером, чем «огнем и мечом». Не противоречит островное замыкание на себе и «миродействию», о котором писал Юрий Громыко, если понимать его как выход в мир избытком своих интеллектуальных и культурных ресурсов (для начала нужно создать условия, чтобы мы сами не испытывали в них недостатка). Но если империя обязательно давит на своих соседей, то, в противоположность ей, «остров», существующий в масштабе огромной страны-цивилизации, может обратиться к своему внутреннему развитию только при обеспечении своей автаркии.
[1]Цымбурский В.Л. Остров Россия. Геополитические и хронополитические работы. 1993–2006. М.: РОССПЭН, 2007. Далее в тексте постраничные ссылки на это издание.
[2] Вандам А.Е. Геополитика и геостратегия (Наше положение. Величайшее из искусств). М: Кучково поле, 2002.
[3]Труды французского литературоведа и философа Рене Жирара, впрочем, проливают обильный свет на эту проблематику.
[4]К чести моего научного руководителя, профессора К.И. Никонова, должен сказать, что он ещё много лет назад любил цитировать Мао Цзэдуна: «Красная обезьяна однажды так стукнет своим посохом, что пыль будет восходить на десять тысяч ли».
Редакционный комментарий
Если о политике следует судить по плодам его деятельности, то политолога нужно оценивать в зависимости от исполнения его прогнозов. В этом смысле работы Вадима Цымбурского, конечно, выделяются на общем фоне политологической продукции болезненной точностью предсказаний.
Можно добавить, что этот пророческий дар у ученого усилился к концу его жизни, и это особенно заметно в текстах, последовавших за войной с Грузией в августе 2008 года. Тогда Цымбурский как будто явственно увидел через призму событий в Закавказье то, что развернется на Украине спустя пять с лишним лет и что будет иметь продолжение в виде нынешнего военного конфликта. Но еще ранее Цымбурский увидел в событиях 1991 года предвестие грядущего отчуждения России от Европы. Он предсказывал огромную волну эмиграции после того, как это отчуждение станет очевидным и необратимым. Наконец, он ожидал, что за нашим неизбежным «поворотом к Востоку» последуют многочисленные попытки прорваться в Европу, используя все трещины и противоречия внутри «коллективного Запада». Он предвидел, что Европа, освобожденная от опеки США, не станет «другом» России, и понимал, что полем столкновения России и Европы, скорее всего, станет Украина. Он предсказывал, что мы попытаемся апеллировать к авторитету США в конфликте с самоопределяющейся Европой. Ни одно из пророчеств Цымбурского не было услышано, ни одна из его геополитических рекомендаций не была взята на вооружение.
РИ открывает серию текстов, посвященных предсказаниям Цымбурского, статьей религиоведа и философа Ильи Вевюрко, который расскажет о своем впечатлении от знакомства с работами мыслителя.
Обсуждение
Об авторе: Илья Вевюрко
Пишите нам свое мнение о прочитанном материале. Во избежание конфликтов offtopic все сообщения от читателей проходят обязательную премодерацию. Наиболее интересные и продвигающие комментарии будут опубликованы здесь. Приветствуется аргументированная критика. Сообщения: «Дурак!» – «Сам дурак!» к публикации не допускаются.
Также Вы можете присылать нам свое развернутое мнение в виде статьи или поста в блоге.
Чувствуете в себе силы, мысль бьет ключом? Становитесь нашим автором!
Илья Сергеевич, добрый день.
1. Смотрю, Вы решили потихоньку съехать с темы КАТЕХОНА, заменив его ОСТРОВОМ. Однако, Вы, по- прежнему, вместе с редакцией, утверждаете, что катехон из 2Фес.2 – это государство, удерживающее наступление мирового зла.
Что бездоказательно с Вашей стороны и апостол Павел не говорил об этом. К сожалению, моя статья, аргументировано опровергающая это утверждение, находится «под спудом» в редакции этого сайта.
Тогда может быть Вы докажете свою позицию, а заодно опровергнете слова выдающегося христианского писателя V века, экзегета и догматиста, представителя Антиохийской школы богословия блаженного Феодорита Кирского(†457)
«И божественный Апостол, как думаю, говорит не о Римском царстве и не о благодати Духа; напротив того, признаю истинным утверждаемое другими. Благоугодно Богу, чтобы антихрист явился во время скончания. Посему Божие определение не позволяет явиться ему ныне.»
«Тайна бо уже деется беззакония». Иные утверждали, что Нерона назвал Апостол «тайною беззакония» и делателем злочестия. Но думаю, что Апостол означил сим городившиеся ереси, потому что ими диавол доводит многих до отступления от истины. Наименовал же их «тайною беззакония», потому что сеть беззакония в них сокрыта, сам же диавол явно ведет людей к богоотступничеству. Посему-то пришествие его Апостол назвал «ОТКРЫТИЕМ». Ибо, что всегда приуготовлял втайне, провозгласит тогда открыто и ясно.» Толкование на 2-е послание к Фессалоникийцам.
2. Насчет «автаркического потенциала».
«В этом смысле Вадим Цымбурский вполне обоснованно (даже и без культурологической экспертизы) указывает на Запад и на Россию как на две относительно автономные цивилизации, автаркический потенциал которых обеспечен, с одной стороны, лимитрофностью их периферии, а с другой — преобладанием центростремительных тенденций над центробежными, который позволяет концентрировать значительные ресурсы.»
«Автаркический потенциал» обеспечивается не лимитрофами на периферии и тенденциями, а количеством разумного народа в стране и наличием ресурсов. Идея автаркии для России не нова, и так же экономически глупа, как и прежде. Люди тысячелетиями торговали друг с другом и не спроста.
Для технологического развития необходимы люди, специализация труда и соответствующее образование
К примеру, в глухой деревне, где живет сто человек невозможно сделать даже велосипед, т.к. людей не хватит для того, чтобы заниматься сельским хозяйством, добывать руду, плавить сталь, ковать железо, делать резину и писать благоглупости. Автаркия, при современном технологическом уровне и наличии ресурсов, возможна при населении примерно от 300 до 500 млн. человек, в противном случае будет происходить технологическая деградация, дефицит и дороговизна. Если же Россия будет только торговать ресурсами, что уже не автаркия, то попадет в ситуацию «ресурсного проклятия».
«При Габсгургах Испания достигает вершины своего могущества. А после почти бескровного захвата Португалии испанцы к своим огромным колониям добавляют еще и португальские. В страну нескончаемым потоком идет золото из Мексики и Перу – по 300 тонн драгоценных металлов ежегодно. На протяжении XVI века Испания получает эквивалент 1.5 триллионов долларов США (в ценах 1990 года). Страна подсаживается на золотую иглу. Это время Siglo de Oro – Золотого века Испании. Фраза про империю, над которой никогда не заходит солнце – это про Испанию. Денег в стране становится все больше и производить товары в ней становится невыгодно – проще все купить за границей. Если в конце XV века в Кастилии было самое успешное в Европе овцеводство, в Андалусии процветало виноградарство, а в Толедо — оружейное дело, то к XVI веку испанские крестьяне и ремесленники уже не только не могут продавать свою продукцию за пределы Испании, но и не выдерживают конкуренции внутри страны. Промышленное производство перестает развиваться, а ремесленники массово закрывают свои лавки. Состоятельные граждане предпочитают вкладывать свой капитал в государственные обязательства, которые погашаются за счёт импорта серебра, вместо того, чтобы инвестировать развитие производства и сельского хозяйства. Резкое увеличение импорта приводит к оттоку золота из страны. Габсбурги пытаются запретить вывоз золота и серебра из Испании. Но тем самым они только подхлестывают инфляцию. Возникает пословица: «В Испании все дорого, кроме серебра». Экономические проблемы усугубляются религиозным рвением. Изгнав в начале XVI века из Испании «пятую колонну» – евреев, мавров и морисков (более 3 миллионов самых образованных, трудолюбивых и богатых человек) инквизиция не успокаивается. Дабы усилить патриотическое воспитание и оградить граждан от «тлетворного влияния», вводится запрет на ввоз книг и выезд студентов за рубеж. Церковь постоянно ведет жестокую борьбу и с ересями и с Реформацией.
Считая, что денег в стране достаточно, власти увеличивают налоги. Алькабала (некий аналог НДС) повышается с 5 до 10, а затем и до 14%. В Нидерландах в ответ на учреждение инквизиции и повышение налогов вспыхивает восстание гёзов – «нищих». Восставших поддерживают Франция и Англия. Испания ввязывается в постоянные войны – с Францией, с Англией, с Турцией. Испанский король Филипп II принимает решение об укреплении вертикали власти. Административный аппарат увеличивается в несколько раз. Бюрократия принимает колоссальный размер – только в мае 1571 года в королевскую канцелярию поступает 1252 дела, требовавших решения короля. Папа Пий V пишет Филиппу II: «Ваше Величество так много времени уделяет этим занятиям, что когда приходит время исполнять решения, уже исчезает их причина».
Расходы страны резко возрастают. Казна пустеет. Дважды испанское правительство объявляет дефолт – в 1557 и в 1575 годах. В Толедо закрывается большая часть ткацких мастерских, в Гранаде прекращается производство шелка, в Сарагосе больше не изготовляется сукно, в Андалусии приходит в упадок кожевенное производство. В стране начинаются голодные бунты. Экономика Испании трещит по швам под тяжестью имперских авантюр. А потом следует поражение Непобедимой армады (1588), стоившей колоссальные 10 млн. дукатов. И в 1596 году Испания снова объявляет о своем банкротстве. Начинается закат великой империи.» Профессор Липсиц Игорь Владимирович.
Интересные соображения, спасибо!