После фильма “Хроники русской революции”
Не так давно прошедший по телеэкранам фильм «Хроники русской революции» привлек мое внимание прежде всего тем, что его все ругают.
Монархисты ругают его за издевательство над лучезарной Российской империей вообще и над кристально честным и благородным офицерским корпусом в частности, а еще за то, что, согласно фильму, в России процветала коррупция, а царь был слабак. Коммунисты ругают его за злобное издевательство над вождями революции, идеалами Октября и вообще над умом, честью и совестью нашей эпохи. Либералы ругают его за возвеличивание Сталина, пропаганду культа «сильной руки» и террора.
Неизменно отмечают высокое профессиональное мастерство, отличную режиссуру и прочее — но в плане содержательном как один исходят на скрежет зубовный и сладострастное расчесывание фактических неточностей.
Из истории и по личному опыту я знаю, как и почему такое происходит. Как правило, именно на тех, кто пытается примирить враждующие стороны, которые не хотят примирения, валятся все шишки со всех сторон. «Друг наполовину — это всегда наполовину враг», говорит бунтарь Арата Горбатый у Стругацких; и в общем-то все мы, даже те, кто не бунтари, а всего лишь болтуны, все равно несем на себе тот же самый горб.
Стоит только либералу и монархисту хоть словом намекнуть, будто среди коммунистов тоже были и есть хорошие люди и они в чем-то были и есть правы, как и либералы, и монархисты начинают вас ненавидеть лютой ненавистью, потому что такого быть не может, коммунисты ведь, как всем культурным людям известно, поголовно были зверье и отребье; а заодно вас начинают ненавидеть и коммунисты тоже, потому что вы таким образом намекнули, будто среди них были еще и нечестные, и неправые, а ведь, как каждому борцу за народное счастье известно, среди коммунистов вообще не было и нет нечестных людей, все они только честные, и все они всегда только правы. По той же схеме вас начинают ненавидеть с тех же трех кочек, если вы усмотрите честных и в чем-то правых людей среди либералов, и по той же схеме — если вы не откажете в некоторой правоте и некоторой честности монархистам.
Психологический механизм подобной самозащиты понятен. Эмоции нам даны для того, чтобы мы могли действовать в условиях вечного, принципиально не преодолеваемого дефицита информации, чтобы мы не замерли в ступоре, никогда не зная достаточно. Отсутствие обоснованной уверенности в своей правоте мы компенсируем убежденностью в ней. Иначе мы шагу бы в жизни своей ступить не могли. И чем выше степень неопределенности, при которой приходится действовать, тем большее чувство собственной непогрешимости нужно в себе накрутить, чтобы хоть как-то начать шевелиться. А если в момент противоборства все время помнить, что твои оппоненты, по крайней мере некоторые из них, тоже хорошие люди и тоже в чем-то правы, придется действовать куда менее решительно, куда более разборчиво, осторожно, порой даже бережно, а это так хлопотно, так снижает боевой задор! Вероятность поражения существенно возрастает. Поэтому все мы время от времени, в большей или меньшей степени, начинаем действовать по принципу «лес рубят — щепки летят».
Жаль только, что когда дело касается действий масштабных, затрагивающих не только наше ближайшее окружение, такая рубка оставляет нас вообще без леса, на грудах гниющих щепок. Сколько раз уже так случалось, но психологический защитный механизм — неизбывное чувство своей правоты — работает, как часы.
Я это хорошо понимаю, потому что сам такой же и ничем не лучше других. Хочется однозначности, хочется определенности… Еще герой «Махабхараты», говорят, восклицал: противоречивыми словами ты меня сбиваешь с толку, говори мне лишь о том, чем я могу достигнуть блага! Грешен: после того, как покончил с просмотром «Хроник», мне до чесотки под черепом захотелось пересмотреть знакомый с детства до полного наизусть фильм «Ленин в октябре». Но я сдержался. Детство невозвратимо. А главное — в одну и ту же революцию (если чуток перефразировать Гераклита) нельзя войти дважды.
Не попробовать ли оценить эпопею Андрея Кончаловского по большому счету? За то, про что она?
А, собственно, про что она?
Я был бы полным идиотом, если бы попытку проанализировать художественное произведение о революции попытался подменить тыщапицотпервым словоблудием о том, кто в революции был хорошими, а кто плохими — белые или красные.
Ограничимся поэтому минимальным экскурсом в реальную историю. Да, Российская империя была на подъеме, стремительно, хотя и весьма не сбалансированно развивалась — по некоторым параметрам, быстрее и успешнее всех в мире; в ней рекордными темпами росло население, в ней очень неравномерно, но тоже рекордно развивалась так называемая социалка, в ней редкостным образом процветали и веротерпимость, и межнациональный мир, а тюрьмой народов ее считали в основном лишь те, кому власть не позволяла резать иноверцев и иноплеменников. Но ее государственный аппарат и по своей идеологии, и по своим методам, и по своим механизмам отстал от времени лет на полста и сугубо не понимал, что происходит со страной и с миром в целом, и рефлексия относительно перемен сводилась к изумлению типа «это же черт знает что такое» и «ох, добром это не кончится»; а царь еще с грустной и несколько театральной покорностью добавлял, что он — Иов Многострадальный, и этим все объясняется.
Но хуже всего было то, что интеллектуальная элита, как молодые советники правительства, так и умеренные бунтари, стремившаяся заменить собой архаичный сонм чиновников и в конце концов сменившая его после февральской революции, была, может, и более адекватна времени, но совершенно не адекватна умению управлять, стране и войне.
Распри и баталии более чем вековой давности до сих пор не остывают и не дают нам покоя потому, что история благодаря очередному «лес рубят ― щепки летят» повторилась с ошеломляющей, просто-таки издевательской точностью совсем уже недавно, при жизни нескольких еще здравствующих поколений, каких-то сорок лет назад. Тоже блистательные успехи и рядом — чудовищные провалы крайне несбалансированной экономики, то же непонимание требований времени властями предержащими, та же историческая неадекватность руководства и отставание ее мышления, даже ее понятийного аппарата на полста лет.
И снова самое печальное — то, что интеллектуальная элита, как молодые советники престарелых вождей, так и умеренные бунтари, стремившаяся на их места и занявшая их в 91-ом, может, отчасти и была адекватна времени, но опять-таки совершенно неадекватна умению управлять, стране и реальности вообще. Их иллюзии были более современны, но не более верны. Руссо, Вольтер, Прудон и Маркс уже стали для них седой архаикой, вроде географии Птолемея, но Европа по-прежнему царила в их головах; последним словом науки были для них Хайеки, Ханны Арендт и иже с ними, и именно отношение этих мудрецов в одном тазу к России подогревало и направляло их реформаторский зуд.
Я помню, как со страниц издававшихся тогда миллионными тиражами журналов знаменитые публицисты того времени — не хочу даже напоминать их фамилии, забудем Герострата! — манили нас прелестями капитализма и воссоединения с цивилизованным сообществом, а уникальную советскую социалку презрительно обзывали «пайкой»; вот, дескать, отменим уравниловку, и все сразу разбогатеют. И заживем, как в Европе.
В конце 17-го года неадекватных смели большевики, и до сих пор мы ломаем копья в спорах, к добру это случилось или к худу. В 91-ом большевиков не нашлось, и страну к радости иностранных партнеров таки пустили на поток и разграбление — и тоже пока не очень понятно, к худу или к добру. Во всяком случае с некоторым опозданием наши нынешние государственники все же принялись мало-помалу, неуверенно и невзначай, исправлять вопиющие ошибки неадекватных — те же ошибки, которые на один исторический цикл раньше были сделаны после свержения царя и которые лихим наскоком, наворотив горы новых щепок, исправили большевики.
И тут можно сказать Советскому Союзу в упрек: царская Россия сумела вырастить поколение деятельных, решительных, ставящих осмысленные цели, идущих в ногу со временем коммунистов-революционеров. Советский Союз смог вырастить только путающихся в собственных интригах партаппаратчиков. Хотя, с другой стороны, можно сказать и так, что в 17-ом оголтелые, жившие в мире своих фантазий большевики вылечили головную боль обезглавливанием, а вот в 90-х их ученые горьким опытом идейные наследники повели себя осмотрительнее.
Все. Хватит о реальной истории. Возвращаемся к Кончаловскому.
В бытность свою в семинаре молодых фантастов, которым четыре десятка лет руководил Борис Стругацкий, я столкнулся с двумя типами критики. Один — так критиковали друг друга мы сами, молодые, запальчивые и уверенные в своей правоте. В сущности, наша критика сводилась к следующему: старик, ты не о том написал. Вот если бы я взял такой сюжет, как у тебя, то написал бы вот про что, и тогда вот тут надо было написать вот так, а вот тут — вот этак. Было бы лучше!
Спорить таким образом было страшно интересно, но пользы от подобной критики получалось нуль с кепкой.
Мудрый Борис Натанович всегда пытался сначала понять и нам помочь понять, о чем, собственно, хотел написать сам автор, а не его интерпретаторы. Или, как было модно формулировать в советское время, «что хотел сказать автор своим произведением?» А уж потом, исходя из этого, пытался советовать, как можно было бы сказать то же самое, но лучше, точнее, убедительнее, художественнее.
Эту разницу между двумя принципами критики я усвоил на всю жизнь.
Поэтому прежде, чем пытаться понять, получилось или не получилось у Кончаловского его произведение, надо сначала понять, что он хотел им сказать.
Разумеется, первый ответ, который приходит на ум — много чего хотел сказать. Это понятно. Причем, поскольку сказать он хотел языком художественным, все высказывания поддаются интерпретациям. Например, в бесконечных и порой вызывающих буквально тошноту перепрыгам главной героини из-под одного мужика под другого одни видят символику извечного женского тяготения к тем, кто в каждый данный момент времени выглядит наиболее активным, деятельным, перспективным, девичью погоню за мужской витальностью, символический детектор чужой жизненной силы; другие — демонстрацию того, что предреволюционная интеллигенция с таким уровнем морали могла построить только ГУЛАГ и кончить только в ГУЛАГе.
А нарочито провокативная сцена купания голого Ленина в Разливе?
Одни видят тут окаянное издевательство над вождем мирового пролетариата — коммунисты Боженьку отменили, но жития своих святых и свои иконы готовы защищать с пеной у рта и палкой в руке, под стать религиозным фанатикам; сколько лет они долдонили про Ленина «самый человечный человек», во всем человеческом ему на самом деле отказывая вчистую.
Другие — великолепно найденный лаконичный и емкий символ европоцентричных перегибов большевиков, которые отсталую, дикую, некультурную домостроевскую Россию пытались поднять до высот цивилизации во всем; недаром же, пока не разгорелась гражданская война и большевиков не стали называть просто «красными», в европейской прессе их именовали «максималистами», то есть, по сути-то — желающими изменить Россию в максимальной степени, добиться в ней максимальной реализации модных в начале прошлого века европейских социальных идей.
Третьи — издевку над нынешним гендерным безумием Запада; Ленин там обмолвился мимоходом о прогрессивности совместных купаний мужчин и женщин в чем мать родила — вот, получите сто лет спустя ленинские туалеты в Париже и Берлине… Биллиардные шары локальных интерпретаций можно с треском гонять по зеленому сукну досужих споров до бесконечности — поскольку лузы покамест закрыты крепкими заглушками, и только годы и годы их, быть может, откроют.
Но ведь была, наверное, и какая-то основная идея? Лев Толстой говорил: в «Войне и мире» я любил мысль народную, в «Анне Карениной» — мысль семейную…
Какую мысль любил в этом своем фильме Кончаловский? Можем мы это как-то понять?
Можем, во всяком случае, попробовать.
Фильм называется «Хроники русской революции» Но в последних его кадрах революция давно отбушевала; в последних кадрах мы видим стахановцев, Днепрогэс, Магнитку — значит, уже 30-е; видим фашистские знамена, повергаемые советскими воинами-победителями к подножию Мавзолея, значит, это уже 45-й; видим Юрия Гагарина и взрыв поистине общенародного восторга, вызванного его полетом — значит, это уже 61-й… А самый последний кадр, замерший на экране надолго, как заключительная точка после мелькания суетливых тире в морзянке — знаменитый, многократно тиражированный и в хронике, и в авторских документальных и художественных фильмах рукописный лозунг, который поднял тогда кто-то из заполнивших улицы радостных, праздничных, шальных от грандиозной победы демонстрантов: «Мы в это верили!»
Примем как рабочую гипотезу, что фильм Кончаловского — реакция, ответ мастера на то ли общественный запрос, то ли пропагандистскую кампанию (скорее всего — и то, и другое; запрос возник естественно, но штатные пропагандисты хотят его оседлать и использовать): стране нужен образ будущего, дайте нам идею, дайте нам идеологию.
Проследим по эпизодам, есть ли этой гипотезе подтверждения.
Первое появление Ленина после эмиграции, каноническая речь на Финляндском вокзале. Самой речи в фильме почти нет, есть лишь аплодисменты собравшейся толпы и отзыв Осипа Брика, из любопытства отлучившегося с ресторанной пьянки послушать вождя: «Очень убедителен».
Сетование главного персонажа фильма, царского офицера почти без страха и упрека, идеального монархиста, бездарностью и своекорыстием царского чиновничества выдавленного в объятия большевиков: за всю гражданскую войну белое движение так и не породило ни одной идеи, которая пришлась бы по сердцу русскому человеку; расстреливали и пытали белые так же, как и большевики, но у большевиков была идея.
Эпитафия потрясенного и подавленного смертью Ленина Горького, сокрушенно произнесенная на Капри: это был великий человек, только великий человек мог показать народу образ будущего; народ пошел за ним.
Есть и более мелкие эпизоды и реплики, которые работают на тот же основной смысл. Не буду их перечислять, не хочу быть занудой. Во всяком случае, гипотеза вроде бы работает. Подтверждения ее тканью фильма весьма весомы.
Тогда спросим себя, как на семинаре Стругацкого: а хорошо ли удалось Кончаловскому реализовать эту свою задачу — показать необходимость идеи? Мол, вера горы свернет, без веры никуда — ни фашистов не разгромить, ни в космос не слетать?
Честно говоря, не очень. Что-то тут не то.
Прежде всего, в чем состояли ленинский образ будущего, ленинская идея, совершенно непонятно. Можно предположить, что, обращаясь к грамотным зрителям, автор фильма это оставил за кадром — мол, в чем состояла идея коммунизма, все знают. Но, во-первых, ясно, что уже далеко не все. Во-вторых, даже люди моего поколения это уже подзабыли, осталось только, вполне в тренде злобы века сего, паразитское «каждому по потребностям». В-третьих, в закадровых пояснениях порой растолковываются куда более известные вещи, типа «первая мировая и гражданская войны привели к разрухе и голоду». Значит, автор все же понимал, что современному зрителю, мало интересующемуся историей, зато считающему себя очень умным и информированным (википедия же есть! если что, глянем, но вообще-то пока не приспичило, то и обойдемся), нужно повторять азы.
И главное.
Не сказано не только, в чем состояла вера, но не сказано и о том, каковы были те горы, которые с ее помощью сворачивали большевики. В чем, собственно, состояло сворачивание гор верой, какая связь между идеей, которую дал Ленин, и разгромом фашизма, открытием космической эры и прочими действительно великими достижениями СССР — бесплатным всеобщим образованием, бесплатным здравоохранением, доступностью вузов, успешной поддержкой деколонизации третьего мира и прочей на нынешний взгляд скукотой — не показано вовсе.
Показана простая борьба за власть, показаны внутрипартийные интриги и склоки, показаны безумие большевистского террора, развал страны и крах экономики, показано, что коммунистические вожди столь же не чужды простой страсти к наживе, как и их монархические предшественники; однако великих свершений, которыми можно было бы подтвердить ключевой тезис о могуществе веры и ее необходимости на крутых поворотах истории — нет как нет.
Что же, стало быть, творческая неудача? Как говорится ― замах рублевый, а удар грошовый? Задумал фильм о вере, а снял фильм о том, как щепки летят?
Это только если наша гипотеза о главном смысле фильма — верна.
Пройдемся по эпизодам снова.
Полностью оценка Бриком речи Ленина на Финляндском вокзале звучит так: «Кажется, он сумасшедший. Очень убедителен».
То есть можно ее понять в том смысле, что, как нас и программировали в перестройку светлоликие либералы, Ленин и впрямь был шизофреник, ведь только сумасшедшие могут городить чушь с таким уверенным видом, что им невольно начинаешь верить.
Идеальный царский офицер, примкнув было ради блага России к большевикам (они же восстанавливают страну после распада), с ужасом разочаровывается и в них.
Сам Ленин к концу жизни якобы уже начинает осознавать, что он и его соратники — просто авантюристы, наворотившие кровавых глупостей, что лучше всего было исповедовать веру в диктатуру пролетариата в тихой Италии, до того, как реальные действия по претворению этой веры в жизнь превратили ее, эту веру, в чудовище, а теперь уже просто не свернуть, процесс пошел.
Великие свершения, свернутые верой горы не показаны вовсе не зря. Вовсе не по ошибке или упущению. Сознательно.
И главное — опять-таки последний кадр. Мы в это верили.
В прошедшем времени.
Для лозунга о полете Гагарина это нормально. Полет уже состоялся, но мы и до полета верили, многие годы верили, что он будет, что в космос первым выйдет советский человек, что для нас нет невозможного. Однако в кадре, завершающем фильм о революции, он приобретает совсем иное значение и звучит совсем иначе.
Мы в это верили — а теперь уже не верим. Потому что остались со своей верой в дураках.
То есть, получается, это фильм не о том, что идея горы сворачивает, а о том, что недоумки те, кто на нее повелись.
Но в эту гипотезу тоже не встраиваются многие эпизоды и реплики. И, во всяком случае, ни единого недоумка среди большевиков у Кончаловского не видно, наоборот. Самыми деятельными, самыми прозорливыми — пусть далеко не самыми симпатичными — все равно оказываются ленинские сторонники. Что же, все-таки Кончаловский снял слабый фильм, попал пальцем в небо, потому что хотел показать несостоятельность веры, а самыми состоятельными показал как раз тех, кто верит?
Опять не похоже.
Скорее надо признать, что просто ни одна однозначная трактовка здесь не работает. Та ли, другая ли попытка назвать в угоду нашему стремлению к определенности одну-единственную (или — или) основную идею сразу натыкается на сопротивление материала.
Зная богатейшее и весьма, весьма незаурядное творчество Кончаловского, который почти всегда выступал одновременно и прокурором, и адвокатом того, что показывал и никогда не упускал случай сказать о нем максимум хорошего, не боясь в то же время сказать о нем же и все, что полагал плохим — сильно подозреваю, что создатель «Хроник» и сам не мог бы (и даже не захотел бы) ответить однозначно, про что его эпопея. Про то ли, что без идеи ни подвиг не свершится, ни ракета не полетит, ни пушка не выстрелит, ни вор воровать не перестанет, ни люди не найдут общего языка и не смогут действовать мало-мальски слаженно, на веки вечные обреченные повторять судьбу лебедя, рака и щуки — или про то, что на идейную туфту могут купиться только простофили и фанатики, и наворотят они потом неизбежно такого, что лучше бы на печи лежали.
Вы в это верили?
И вот чем кончилась ваша вера, вот с чем вы остались после всех ваших подвигов и великих свершений — с Горбачевым, Чубайсом и Березовским. С распадом страны, с господством криминала, с пустым карманом, с дефолтом 98-го, с повальным разочарованием и цинизмом.
Видимо, существуют какие-то граничные, предельные уровни насилия, за которыми всякая благая идея, всякая вроде бы здравая цель умерщвляются, становятся гниющими, болезнетворными трупами. Скажем, отмена Нантского эдикта, после которой множество самых активных, самых деятельных, самых, что называется, пассионарных французов вынуждено было, насильственно лишенные своих церквей, под ударами мушкетных прикладов, под угрозой тюрьмы или ссылки на галеры, бросая все нажитое, с риском для жизни бежать из Франции — и это впоследствии если и не предопределило, то в высочайшей степени способствовало проигрышу Францией вековой борьбы с Англией за европейскую гегемонию. А ведь казалось, такая разумная и простая мера — радикальная ликвидация постоянно тлеющего очага межрелигиозной напряженности, контингента потенциальных иноагентов, перспективы очередной гражданской войны… Нет, мол, гугенотов — нет проблемы.
СССР превысил допустимый уровень насилия — и все его великие достижения осыпались со страны, как корка высохшей грязи. Либералы в 90-х его превысили — и для нескольких поколений слово «либерал» стало ругательством. Монархистам пока на этом поле отметиться не удалось, хотя, поскольку явно возникающее у нас ныне сословное общество, если эту тенденцию не переломить, с исторически обусловленной непреложностью потребует монархии, возможно, они своего слова сказать просто не успели; однако, судя по тому, как хрустобулочники (или, если угодно, булкохрусты) относятся ко всем остальным, им даже спички в руки давать нельзя, не то что пулеметы «максим».
В реальной повседневной жизни качание маятника «вера-неверие» всем нам знакомо. Радость, успех, удача, победа — и вера (в любимого человека, в товарища, во власть, в страну, в идею, нужное подчеркнуть) окрыляет, без нее как без рук. Если бы я не верил, я бы ничего не добился! Неудача, упадок, поражение, нервный срыв — и сразу: как я мог быть таким дураком, что поверил (в любимого человека, в товарища, во власть, в страну, в идею); ну, все, это в последний раз, больше меня на мякине не проведешь…
Так и живем.
Ибо для того, чтобы доказательно установить, стоило во что-то верить или нет, нужно знать отдаленные результаты действий, обусловленных этой верой. Не говорю ― конечные результаты, ибо конца нет; но, во всяком случае, весьма и весьма отдаленные. Скажем, вера христиан явно оказалась достойной того, чтобы в нее верили — и тут даже не очень важно, есть на самом деле Бог христиан или нет, а важно то, что христианство создало мощнейшую цивилизацию, подразделенную на несколько полноценных, не утративших потенциала развития и по сей день субцивилизаций ― чего языческие веры с их Сераписами, Мардуками, Аполлонами и Юпитерами сделать не смогли. И в принципе не могли.
Но чтобы убедиться в правоте новой веры, понадобилось несколько столетий. А следовать ей, страдать за нее, творить во имя нее и совершать подвиги во имя нее надо было еще тогда, когда о результате никто и слыхом не слыхивал. И, что очень важно — только безоглядное следование этой вере именно тогда, в начале, в условиях полной неопределенности, и смогло дать этот грандиозный результат.
Кто только не смеялся над усилиями СССР, который в угоду своей идеологии отрывал от себя последнее, но помогал всяким там черномазым и узкоглазым добиться независимости? А ведь только теперь мы начинаем ощущать результат этих отчаянных, жертвенных усилий. Не окажись сейчас на планете самостоятельного третьего мира, который принято стало куда более уважительно называть глобальным Югом — несладко бы нам ныне пришлось.
Божьи мельницы мелют медленно. А тот, кто мнит себя способным загнать клячу истории, первым падает бездыханным.
Сказать, каков будет результат веры до того, как он окажется достигнут, может только знающий все наперед Бог — если он есть. А если его нет, так и вообще никто.
Думаю, именно в этой объективно обусловленной неопределенности сгустился фильм Кончаловского. А люди хотят определенности. Коммунисты ― своей, монархисты — своей, либералы — своей. А Кончаловский всех их погружает в неопределенность. Коммунистам он показывает то, что считает грехами и упущенными возможностями коммунистов. Либералам — то, что считает грехами и упущенными возможностями либералов. Монархистам — то, что полагает упущенными возможностями и грехами монархистов (кстати, кто не верит в вороватость золотопогонного офицерства даже в самых экстремальных обстоятельствах — почитайте хоть Викентия Вересаева «На японской войне» или «Дневник белогвардейца» Алексея фон Будберга). Фильм и его автор всем советуют учесть свои былые ошибки. Всем предлагают перспективу. Да в пору матом ругаться! Кому нужна перспектива в условиях честной конкуренции одинаково порядочных (стало быть, и одинаково непорядочных), одинаково слабых людей! Ты мне скажи, что я прав, а все остальные — подонки. Вот тогда похвалю.
А какому художнику нужна такая похвала?
…Нынче у нас 30-е декабря. Конечно, эта моя статья не успеет выйти до Нового года. Но, в конце концов, впереди у нас и старый Новый год, и восточный Новый год, и еще множество аналогичных обновлений. Как писал Хольм ван Зайчик, двадцать раз Навруз-байрам за год празднуем мы там; я ордусское веселье и за злато не отдам!
Поэтому я хочу закончить ее новогодним пожеланием. Оно адресовано всем.
Да сбудутся ваши мечты максимально полезным для страны и минимально болезненным для окружающих образом!
Сильно подозреваю, что именно тот, кто сможет, следуя своей вере, каждодневно соблюдать этот максимум и этот минимум, тем самым и даст этой вере правоту. И Бог, если он есть, наверняка подытожит: «Смотри-ка, дружок, ты сумел свою дурацкую инфантильную грезу претворить в строгую последовательность созидательных, работоспособных целей, и, похоже, начал получать результат, который мне по сердцу и на который я, собственно говоря, и рассчитывал. Одобряю. Зачет».
А если Бога нет, это скажет будущее.
Редакционный комментарий
В России – мода на исторические фильмы, художественные и документальный. В своей прошлой статье на нашем сайте наш постоянный автор, замечательный историк и писатель Вячеслав Рыбаков написал о фильме «Мумия», и эта статья стала самой популярной у читателей РИ в минувшем году. Новый текст писателя – о другой телесенсации 2025 года, сериале Андрея Кончаловского «Хроники русской революции», запечатлевшем события начала XX века. Подчеркнуто авторское видение самых драматических эпизодов отечественной истории и ее действующих лиц сделали картину объектом самой жесткой критики. Насколько справедлива эта критика, и что на самом деле хотел сказать режиссер своим фильмом? Вячеслав Рыбаков предлагает свои ответы на эти вопросы.
Обсуждение
Об авторе: Вячеслав Рыбаков
Пишите нам свое мнение о прочитанном материале. Во избежание конфликтов offtopic все сообщения от читателей проходят обязательную премодерацию. Наиболее интересные и продвигающие комментарии будут опубликованы здесь. Приветствуется аргументированная критика. Сообщения: «Дурак!» – «Сам дурак!» к публикации не допускаются.
Без модерации вы можете комментировать в нашем Телеграм-канале, а также в сообществе Русская Истина в ВК. Добро пожаловать!
Также Вы можете присылать нам свое развернутое мнение в виде статьи или поста в блоге.
Чувствуете в себе силы, мысль бьет ключом? Становитесь нашим автором!
Очень позитивный и сбалансированный рациональный взгляд. Спасибо.
Очень убеждающая статья. Рада бы поспорить, да моя кишка тонка. Меня хватает лишь на неприязнь к Кончаловскому по всем периодам его жизни, ну просто жесть, а не жизнь Художника.
Автору статьи респект, но очень стиль тяжёл — могу быть Вашим редактором.
Хорошая статья, позитивная. Вы умело обличаете манихейство, оппонируете тем, кто не хочет принимать простых истин: все люди разные, мир разнообразен и не стоит на месте; нельзя заставить всех быть одинаковыми; всегда заканчивается катастрофой ситуация, когда представители одной идеи пытаются уничтожить несогласных, думающих иначе.
Автор: “Поэтому прежде, чем пытаться понять, получилось или не получилось у Кончаловского его произведение, надо сначала понять, что он хотел им сказать?”
Художественный замысел Хроник представлен в симпатичном облике “главного героя” всего сериала, служившего своей Родине первоначально в рядах жандармерии, затем в годы Первой мировой ставшего разведчиком, чтобы после революционных потрясений 1917-1918 стать чекистом. Общий вывод: представители секретных служб – “разведчики” составляют как “самые знающие” наиболее устойчивый “костяк”, внутреннее основание государственной власти