Все ли сбылось по Достоевскому?
«Не упрости!» – слова, которые я бы вывесил перед входом в храм науки, чуть ниже слов: «Не лги и не лукавь!»
Б.С. Илизаров. Тайная жизнь Сталина
Из цикла статей «Все ли сбылось по Достоевскому?»1
Многоликий Достоевский
Тема «Советский Достоевский», история того, как творчество Федора Михайловича Достоевского воспринималось в истории советской культуры, в ее идеологии, философии и мировоззренческом литературоведении, очень богата и сложна. В каком-то смысле вообще можно историю русской и советской мысли XX века писать по критерию отношения ее представителей к Достоевскому: как кто относился к его творчеству и почему, как это связано с его взглядами и мировоззрением.
Федор Михайлович и его творчество действительно обладают свойством «всемирной отзывчивости», только в каком-то смысле «наоборот»: почти каждый отечественный мыслитель вынужден так или иначе на него откликаться, и почти каждый находит в его творчестве что-то свое, ему близкое. Он развивает какие-то сюжеты и мысли, найденные у Достоевского, отталкивается от них, доказывает их правоту, и т.д. При этом порой эти интерпретации вступают между собой в гласный или негласный спор, потому что они, та или иная акцентуация творчества Достоевского, напрямую связана со взглядами самого интерпретатора.
Однако предметом и анализом мировоззренческих и идеологических интерпретаций творчества Достоевского являются преимущественно его художественные произведения. Но ведь литературные тексты как произведения искусства и правда могут вполне законно, ex officio допускать множество интерпретаций. В широком смысле это эстетические символы, которые всегда дают широкий простор для собственного понимания, а в случае с анализом художественных произведений на идейном уровне (какой в них заключен смысл) зачастую невозможно однозначно сказать, какое из них истинно, а какое ложно. В этом выражается сама природа художественного творчества. Как говорил Лев Толстой, чтобы объяснить, что он хотел сказать в “Анне Карениной”, ее надо написать заново с первой до последней строки. То есть сама природа художественного творчества препятствует тому, чтобы художественные произведения можно было бы однозначно переложить на идеи, выразить их содержание на философском языке и/или языке идей.
Это общее обстоятельство невозможности однозначно перевести образность и символизм художественных произведений в идеи имеет особо важное значение для творчества Достоевского. Общеизвестна и пользуется признанием бахтинская теория полифонического романа у Достоевского. В самых общих чертах она состоит в том, что в его творчестве существует полифония голосов, диалог равных сознаний, а смысловой центр как некий мировоззренческий итог и вывод, в виде авторского сознания или как-то иначе, в его романах отсутствует. Правда, бахтинская полифоническая теория творчества Достоевского не без оснований оспаривалась. Например, веские аргументы против якобы равенства авторского голоса и голоса персонажей у Достоевского высказала литературовед Валентина Ветловская, сначала в своей эвристичной работе 1977 года «Поэтика романа “Братья Карамазовы”»2, а потом. уже в постсоветское время в своей статье «Теория “полифонического романа” М.М. Бахтина и этическое учение Ф.М. Достоевского»3.
Ветловская, говоря о том, что «мысль об ошибочности “полифонической” концепции мне, да и не только мне, а многим (хотя, конечно, далеко не всем) литературоведам, изучающим творчество Достоевского, кажется справедливой», на мой взгляд, во-первых, права в том, когда утверждает, что «Достоевский не был проповедником и добра, и зла; и христианства, и атеизма; одновременно с молитвой «о здравии» он не пел “за упокой”, и его нельзя упрекнуть в нарушении заповеди Христа и следовании кривыми путями отступника»4.
Во-вторых, Ветловская права в том, что для полной оценки того, так ли уж беспристрастен был Достоевский в своих романах, нужно обязательно привлечь литературоведческие аргументы: ведь тут имеют большое значение собственно композиция и сюжет романов. Развитие и исход действия в них вовсе не говорят о равенстве идеологических позиций в романах Ф.М. Достоевского. они однозначно подтверждают правоту лишь одной из сторон.
Действительно, как бы то ни было, невозможно помыслить, чтобы Достоевский был одновременно и проповедником атеизма наряду с апологией христианства, невозможно ставить под сомнение искренность его веры. Однако чем в то же время объяснить то, что, например, творчество Достоевского в атеистическом или гностическом духе интерпретировал ранний Дьёрдь Лукач еще до своего прихода к марксизму? Что для Лукача чтение Достоевского стало даже одним из мостов и переходов к принятию большевизма?5
Если в целом посмотреть на историю восприятия творчества Достоевского в советское время, то, с одной стороны, конечно, нельзя не заметить его очень непростую судьбу. Пусть в отношении его творчества тотального запрета как такового никогда и не вводили, в то же время на его понимание и интерпретацию налагали жесткие рамки, жесткость которых, впрочем, менялась в зависимости от того или иного периода советской истории. В определенные исторические периоды вообще как его книг, так и исследований о нем выходило очень мало. Последнее особенно характерно для второй половины 1930-х годов и периода с 1948 по 1955 годы.
Тем не менее, Достоевский и его творчество в советскую эпоху никогда не запрещались. Например, даже в 1941 году вышло большим тиражом «Преступление и наказание» в «Гослитиздате». Более того, творчество Достоевского никогда не удаляли из школьной программы. Да, в 1936 году убрали посвященную Достоевскому отдельную главу из учебника по литературе с 9-го по 11-й класс, которая была там раньше до 1935-го года. Но и потом Достоевский всё равно в учебнике остался, просто он появился в главе, где вкратце вместе описывались разные крупные писатели второй половины XIX века, например, наряду с Гончаровым. Там, в частности, описывается и роман «Преступление и наказание», говорится о нём, что он поднимает острую нравственную проблематику. И даже его антиреволюционный роман «Бесы» 4 раза выходил в СССР, правда, всегда в составе собраний сочинений (1926, 1957, 1974, 1981 годов) и никогда отдельным изданием. Эти собрания сочинения с «Бесами» в их составе всегда были доступны читателям в библиотеках, в том числе и в составе собрания сочинений 1926 года даже в самое суровое сталинское время.
С другой стороны, творчество Достоевского, начиная с середины 1950-х годов, уже воспринималось и официальной идеологией как уже несомненная литературная классика. Да, с официальной идеологической точки зрения ошибочная во многих важных моментах, что крайне отрицательно отразилось даже на самых лучших и известных книгах о Достоевском в советское время6, но никогда как неотъемлемая часть золотого классического фонда под сомнение всё же больше не ставившаяся. В советском достоевсковедении были довольно заметные специалисты, которые старались доказать, что Достоевский был христианским утопическим социалистом-хилиастом (В.Я. Кирпотин), и даже чуть ли не единомышленником Герцена, тайно сочувствовавшим Парижской коммуне (!) (А.С. Долинин).
Михаил Бахтин, называя Достоевского художником идеи, что якобы и повлекло за собой полифонию, нескончаемый и недоразрешенный спор разных равных голосов на страницах его произведений, одновременно говорил, что в собственно идеологическом своем творчестве (публицистика, включая «Дневник писателя») Достоевский был скорее монологичен. Однако мне представляется, что то, что Бахтин в понятии полифонии ухватил как главную особенность собственно художественного мира Достоевского, как главную особенность его эстетической формы, в довольно заметной, я считаю, степени характерно и для него в собственно идейном, публицистическом жанре.
Например, история советской культуры показывает, что творчество Достоевского в целом действительно давало в идейном смысле поводы понять себя порой совершенно по-разному. В нем самом была заложена эта потенция очень разных, порой несогласуемых пониманий. Это связано с тем, что в целом в его творчестве есть какая-то идейная неуловимость и неопределенность («как хочу. так и пойму»). Поэтому, хотя Ветловская и права в своем отвержении восприятия творчества Достоевского как арены для голосов равноправных сознаний, все же и полифоническая теория Бахтина имеет под собой объективные основания. И, честно говоря, трудно решить, кто тут прав, и кому отдать предпочтение.
Тут мы, похоже, имеем дело с таким часто встречающимся свойством русской мысли, как ее мечтательность и туманность. Причем эти туманность и неопределенность, мечтательность тоже понятно почему возникают: из мечты о великом всепримиряющем синтезе, и порождающем знаменитую всемирную гармонию. Как же еще примирить и гармонизировать очень разные на самом деле мировоззрения, идеи и настроения, как не при помощи некоей неопределенности? Чтобы в твою систему идей «влезло» все, нужно самому стать в каком-то смысле бесформенным, неопределенным.
Поэтому, на мой взгляд, опять совершенно прав был Константин Леонтьев, который как раз и упрекал Пушкинскую речь Достоевского в некоей неопределенности и бесформенности, почему она так всем и понравилась, в том числе людям с совершенно противоположными взглядами: «Туманно это, как и многое в области русской мысли, и, должно быть, именно благодаря этой патетической туманности, речь Достоевского имела такой успех (курсив мой. – Ю.П.). Из туманного и слишком общего выходов много, и это многим нравится. “Как хочу, так и пойму”»7.
Имя Достоевского как рабочий концепт и язык самоописания в истории отечественной культуры
Таким образом, наше со ссылкой на К.Н. Леонтьева утверждение о том, что идейное наследие Ф.М. Достоевского обладает некоей туманностью и недоопределеннностью, а значит, и встроенной в него некоторой удобопревратностью («как хочу, так и пойму»), подтверждается историей восприятия его творчества в советской культуре. То, как мировоззренчески толковали Достоевского в советское время, было очень разным. Свой Достоевский в советской культуре начиная со второй половины 1950-х годов был у противостоящих друг другу идеологических партий или идейных лагерей. Так называемая Русская партия акцентировала в творчестве Достоевского одни черты, противостоявшие им советские западники и либералы – другие.
При этом для каждого из этих лагерей Достоевский был очень важной и авторитетной фигурой. Но проблема в том, что он у них был во многом свой, партийный – в зависимости от того, что они, исходя из своих главных установок и своих идейных убеждений, считали главным в его творчестве, что они в нем подчеркивали. Тут повторилась история с восприятием его наследия, которая имела место за 50–70 лет до этого, во времена Серебряного века. Имя писателя тогда стало, как говорит в своей монографии член-корреспондент РАН Вадим Полонский, неким «рабочим устойчивым концептом, непременным инструментом полемики. Достоевский снова – сквозной герой всей русской культуры пресловутого “серебряного века”, непременный объект ее самосознания и, так сказать, метарефлексии»8.
В.В. Полонский отмечает, что «в ходе дискуссий в РФО <…> имя Достоевского методично употребляется не для того, чтобы сказать новое и важное о писателе, а как элемент языка самоописания русской религиозно-философской культуры начала XX века в перспективе национальной историософии, как определенный идеологический комплекс, включенный, прежде всего, в контекст размышлений о судьбах “нового религиозного сознания”, которые, несомненно, и выступают сквозным сюжетом основных дискуссий»9.
Но очень интересно, что ведь и дальше, после революционного перерыва и, казалось бы, уже на совершенно новом этапе, в советской оттепельной и постоттепельной культуре, когда режим «оттаял» и «разморозился», имя Достоевского употребляется во многом тоже как элемент языка самоописания, как органический элемент обоснования своих позиций в рамках борьбы друг с другом противостоящих идейных направлений. При помощи в том числе концепта «Достоевский» представители разных направлений спорят о том, что является главным в советской культуре и в культуре вообще, на каких основах и принципах ее творить и развивать.
Например, либеральная библеровская школа диалога через «Проблемы поэтики Достоевского» Бахтина, сквозь призму Достоевского, увиденного прежде всего глазами Бахтина, акцентировала идеи плюрализма и идейного многообразия (диалогика как нескончаемый и никогда до конца не разрешимый спор бытийных начал в рамках культуры, понятой как самодетерминация мысли). Русофилы, круг критиков в журналах «Наш современник» и «Молодая гвардия», напротив, в том числе через Достоевского выдвигали в качестве основополагающего принцип народности, поскольку, с их точки зрения, народ есть носитель истины и главное «место» ее хранения. На основе этого принципа русофилы в 1960-е–1980-е годы критикуют противостоящих им западников, советскую партию либералов – новую историческую версию беспочвенной интеллигенции – за модернизм и отрыв от народа, якобы единственной истинной почвы для культурного творчества.
В то же время, опять-таки, К.Н. Леонтьев был более прав, словно почти за сто лет предупреждая и деятелей советской русской партии, что народ, рано или поздно, всё равно пойдет за интеллигенцией, за грамотными. Условно безграмотные в конечном итоге последуют за грамотными – как за говорящими головами, которые и создают господствующий идейный климат в культуре и обществе. Да, вполне возможно, сначала консервативное молчаливое большинство будет упираться и не соглашаться, даже сдавать пропагандистов в полицейские участки, как это делали крестьяне при «хождении в народ» с народниками в 70-е годы XIX века. Но капля камень точит, и если будет преимущественно звучать в обществе голоса одной или близких друг другу партий, то безгласным вскоре будет просто нечего противопоставить, и они перейдут на другую сторону. И вот всего через 30 лет после хождения в народ запылали помещичьи усадьбы, началась первая русская революция. Это произошло потому, что почти вся русская интеллигенция была на тот момент социалистической и воинственно либеральной, с разной степенью радикализма настроенной против исторических русских начал.
На основе этого применительно и к сегодняшней ситуации можно сделать вывод, что в чьих руках преимущественно будут медиа и система образования – тот и поведет за собой, и сформирует большинство.
Леонтьев говорил в этом контексте, что надежды на улучшение ситуации надо возлагать не на безгласный народ. Полагаться, говорил Леонтьев, нужно прежде всего на Церковь как на подлинную хранительницу высших идеальных начал – тех самых духовных скреп, как с напрасной иронией говорят сегодня. И на то, будут ли в Церковь, в ее ограду (и на ее сторону в общественных баталиях) переходить образованные люди из высших социальных слоев. См. об этом, например, статью К.Н. Леонтьева «Добрые вести».
Идея «всемирной отзывчивости» как выражение национальной гордыни и потери иммунитета
Еще на два крайне сомнительных смысла понятия «всемирная отзывчивость» обращает внимание великий русский консерватор Лев Тихомиров в своей блестящей статье 1892 года «Духовенство и общество в современном религиозном движении». Кстати, с тех пор как бывший видный революционер, один из лидеров «Народной воли» перешел на строну Церкви и самодержавия, Тихомиров близко сошелся с К.Н. Леонтьевым, во многом стал его единомышленником. Тот даже предлагал Тихомирову совместно доработать и дописать «Среднего европейца как идеал и орудие всемирного разрушения», чего, впрочем, не произошло.
Итак, первый сомнительный смысл якобы всемирной отзывчивости русского народа, на который указывает Тихомиров (и который на самом деле лежит на поверхности), – это скрытая, но исключительная гордыня под маской смирения. Когда кто-то про себя утверждает, что он в лучшую от других сторону отличается смирением и кротостью, и поэтому он может их всех понять, защитить и объединить, произнести «слово окончательной правды» и за счет своих уникальных кротких и смиренных качеств водворить «всемирную гармонию», то что это, как не исключительная прелесть и с православной точки зрения, и просто с точки зрения здравого смысла, то есть гордыня под маской ложного смирения?
Мы на самом деле все настолько околдованы и очарованы словами о «всемирной отзывчивости русского человека», этими крайне лестными характеристиками Достоевского в адрес русского народа, что даже когда понимание этого хоть отчасти приходит нам на ум (а не приходить оно не может, эта связка ведь очевидна), то мы чаще всего просто гоним от себя эту разоблачительную мысль.
А второй, более интересный потому, что менее очевидный, сомнительный смысл этой идеи заключается в том, что всемирная отзывчивость и открытость означает открытость всему, не только хорошему, но и плохому, в том числе всем болезням и порокам тех, кому якобы смиренно открываешься. Действительно, если русский «всечеловек» открыт всем народам и как бы воплощает их в себе, все их главные черты и особенности, то почему собственно эта открытость будет открыта только чему-то положительному?
Вообще для любого здорового явления в мире конститутивна не только открытость окружающему, но и закрытость от него, своя (деспотическая, которая не дает материи разбегаться – сказал бы Леонтьев) форма, проведение определяющих это явление строгих формальных границ. Иначе оно растворится, расплывется и растает в окружающем мире, или довольно быстро умрет от какой-нибудь заразной болезни.
Дадим большую, но емкую цитату из Тихомирова на этот счет, которая весьма ярко демонстрирует духовную неправильность и нетрезвость этих знаменитых понятий «всемирной отзывчивости» и «русского всечеловека»:
«Религиозное развитие первых славянофилов несомненно выше их преемников. В позднейший период и до настоящего времени “религиозное движение” это вырисовывает черты очевидного духовного разложения. Достаточно указать на популярную идею русского “всечеловечества”. Эта злополучная идея, приглашающая Россию пережить все духовные болезни прочих народов, “перестрадать” их заблуждения, и потом все и всех привести ко Христу, очень ярко показывает смесь распущенности и гордости, наполняющих наши яко бы религиозные стремления. Просто позаботиться о своем спасении – кажется слишком сухо, не интересно. Нужно сначала по уши забраться во всякую грязь, какая только где-нибудь на свете найдется, заразиться всеми грехами, и потом уж из самой глубины падения вознестись в святость, да еще поднять с собою весь мир – вот что “эффектно”, затрагивает нервы нашего больного интеллигента! Кстати же, пока до святости, идея разрешает всякую распущенность, можно и должно всласть нагрешиться. Нечего и говорить, что все эти измышления только роют яму охваченным ими. Мы теперь видим много образчиков этих “перестрадавших”: типы больные, изломанные, потерявшие все силы, всякую способность придти к духовному равновесию. Это путь такой же нелепый, как если бы мы, желая развить физическое здоровье человека, с этою целью подвергали его всем заразам, предписали ему попеременно пожить в чумном госпитале, лихорадочных долинах, лепрозных убежищах и т. д. Конечно, с таким “санитарно-гигиеническим” воспитанием можно получить только труп, либо хилый, в конец испорченный организм»10.
Продолжение следует
1 Этот цикл статей написан на основании устного доклада, сделанного на «Днях Достоевского в Оптиной пустыни» 13 июля 2025 года.
2 Ветловская В. Е. Поэтика романа «Братья Карамазовы». Ленинград: Наука, 1977. 199 с.
3 Ветловская В. Е. Теория «полифонического романа» М.М. Бахтина и этическое учение Ф.М. Достоевского // Ветловская В.Е. Роман Ф.М. Достоевского «Братья Карамазовы». СПб: Пушкинский дом, 2007. С. 393–408.
4 Там же. С. 397–398.
5 См.: Пущаев Ю.В. Лукач и Достоевский: чтение Достоевского как веха на пути к большевизму // Вопросы философии. 2021. № 8. С. 38–49.
6 М.М. Бахтин, по свидетельству С.С. Бочарова, с горечью говорил в частных разговорах, что и его столь успешная книга «Проблемы поэтики Достоевского» ущербна – потому, прежде всего, что нельзя было говорить о Христе у Достоевского, а без этого его полноценное понимание его творчества невозможно: «Все, что было создано за эти полвека на этой безблагодатной почве под этим несвободным небом, все в той или иной степени порочно.
– Михаил Михайлович, если не говорить пока об этой книге (Волошинова), с ней сложно, – но что порочного в вашей книге о Достоевском?
– Ну что вы, разве так бы я мог ее написать? Я ведь там оторвал форму от главного. Прямо не мог говорить о главных вопросах.
– О каких, М. М., главных вопросах?
– Философских, о том, чем мучился Достоевский всю жизнь – существованием Божиим. Мне ведь там приходилось все время вилять – туда и обратно. Приходилось за руку себя держать. Только мысль пошла – и надо ее останавливать. Туда и обратно (это М. М. повторил в разговоре несколько раз). Даже церковь оговаривал. (М. М. здесь имел в виду то место в первой главе своего “Достоевского”, где он спорил с Б.М. Энгельгардтом, в статье “Идеологический роман Достоевского”, истолковавшим по-гегельянски, мир писателя как диалектическое становление единого духа. Но “единый становящийся дух даже как образ органически чужд Достоевскому”, утверждает Бахтин. Осмелюсь прибавить к этому от себя, что гегелианский дух был органически чужд самому Бахтину и полемика с гегелианской диалектикой глубоко залегает в основах его мировоззрения, ниже я еще попробую сказать об этом несколько слов. Если уж искать образ для мира Достоевского в духе его мировоззрения, продолжает Бахтин, то таким будет “церковь как общение неслиянных душ… или, может быть, образ дантовского мира…”. В тексте книги в самом деле за этим следует оговорка: “Но и образ церкви остается только образом, ничего не объясняющим в самой структуре романа… Конкретные художественные связи планов романа, их сочетание в единство произведения должны быть объяснены и показаны на материале самого романа, и “гегелевский дух” и “церковь” одинаково уводят от этой прямой задачи». И вот оговорку эту, повторенную в издании 1963 г., он, оказывается, переживает и в пору своей мировой славы, десятилетия спустя).
Я возражал. Я сказал, что допустим, но это лишь умолчание, а имеющий уши да слышит. И разве он не сказал своей книгой новое слово о Достоевском? И главное: я считал (и считаю), что тот поворот от философской критики начала века к структурно-эйдетическому рассмотрению Достоевского, какой осуществил Бахтин в своей книге, был глубоко плодотворен, он и позволил сказать «новое слово».
– Вы ведь в первой главе, – так я говорил, – рассчитались с философской критикой и показали ее недостаточность для объяснения главного в Достоевском, показали, что софилософствовать с Достоевским, или, вернее, с его героями, на темы, все ли позволено, если… и т. д. – не то же, что глубоко прочитать Достоевского.
– Да, может быть, – отвечал М. М., – но это все литературоведение (вновь с некоторой гримасой). Это все в имманентном кругу литературоведения, а должен быть выход к мирам иным. Нет, в вышнем совете рассмотрено это “слово” не будет. Там этого не прочитают (подразумевалось — как там прочитали роман Мастера у Булгакова…)» (Бочаров С.Г. Об одном разговоре и вокруг него // Новое литературное обозрение, 1993. №2).
7 Леонтьев К.Н. Владимир Соловьев против Данилевского // Леонтьев К.Н. Леонтьев К.Н. ПСС. Том 8.1. СПб: Владимир Даль, 2007. С. 337.
8 Полонский В.В. Между традицией и модернизмом. Русская литература рубежа XIX—XX веков: история, поэтика, контекст. М.: ИМЛИ РАН, 2011. С. 382.
9 Там же.
10 Тихомиров Л.А. Духовенство и общество в современном религиозном движении // Тихомиров Л.А. Личность, общество и Церковь. Минск: Харвест, 2010.
Редакционный комментарий
Во второй статье своего цикла о Достоевском философ Юрий Пущаев бросает вызов, видимо, главному идеологическому концепту, восходящему к писателю, – идее «всемирной отзывчивости» как якобы отличительной черте русского народа, нашедшей свое выражение в творчестве Пушкина. По мнению автора, это качество может и не являться добродетелью, поскольку «отзываться» следует далеко не на все. Что-то нужно оставить в стороне. Смущает Юрия Пущаева также идеологическая «удобопревратность» Достоевского, делающая его привлекательным и для либералов, и для социалистов, и для русских патриотов. Наверное, спор о Достоевском и есть важнейший русский спор, в котором в конечном счет и родится русская Истина.
Обсуждение
Об авторе: Юрий Пущаев
Пишите нам свое мнение о прочитанном материале. Во избежание конфликтов offtopic все сообщения от читателей проходят обязательную премодерацию. Наиболее интересные и продвигающие комментарии будут опубликованы здесь. Приветствуется аргументированная критика. Сообщения: «Дурак!» – «Сам дурак!» к публикации не допускаются.
Без модерации вы можете комментировать в нашем Телеграм-канале, а также в сообществе Русская Истина в ВК. Добро пожаловать!
Также Вы можете присылать нам свое развернутое мнение в виде статьи или поста в блоге.
Чувствуете в себе силы, мысль бьет ключом? Становитесь нашим автором!
вторая статья только подкрепило мое “подозрение” в правоте критики Достоевского в характеристике русского народа как всепрощающего и всепоглощающего, и все спасающего и пр. ерунды со все- .
Полноте, русский народ как и все прочие народы следует тем ценностям, которые ему внушают его правящая прослойка.
С русскими это были попы и князья (после цари, ещё после либеральная интеллигенция), потом большевики-ленинцы-сталинцы-кооммуняки без попов,
…потом перестроечники без попов же, потом либералы-реформаторы, потом традиционалы вперемешку с коррупционерами-дельцами и попами и пока все так же без Бога в душе (как при Советах) и т.д. и т.п.
Увы.