В чем состоял переход от ленинского режима к сталинскому?
Прежде чем перейти к размышлению о сталинизме и его генезисе, я бы хотел сразу же зафиксировать эту контроверзу: номенклатура/интеллектуальный класс, как важнейшую для понимания всей внутренней динамики советского общества.
Интеллектуальный класс по самой своей природе противоположен номенклатуре именно по той причине, что более всех от нее страдает — начальники от науки очень часто подменяют собой подлинных ученых и разобраться, кто есть кто на самом деле, внешнему, непосвященному человеку иногда бывает просто невозможно. Поэтому интеллектуальный класс обычно всегда настроен анти-номенклатурно, а бюрократия в свою очередь испытывает очень часто классовую ненависть к интеллектуальному классу, к которой зачастую примешиваются привходящие этнические или же квази-патриотические мотивы («все умники — евреи», или же «все интеллигенты — агенты Сороса»).
К этому следует добавить и еще один важный момент. Согласно структурно-функциональной теории Толкотта Парсонса, который в этом смысле развивал идеи Макса Вебера, идеально-типическая бюрократия в отличие от политического сообщества не занимается целеполаганием, ее управление — это управление как бы без внятно декларируемых целей.
Каким же образом управляет бюрократия?
Она управляет за счет снятия рисков, за счет смягчения напряжений. Бюрократ всякий раз действует вынужденно, по обстоятельствам, подчиняясь логике событий и ни в коем случае не навязывая свою собственную ценностно-ориентированную программу действий. В этом смысле бюрократизация общества — это в первую очередь его деполитизация, устранение фигур, факторов и проблем, в силу которых политизация оказывается неизбежной.
Вот именно с этой точки зрения я и предлагаю посмотреть на концепцию Милована Джиласа и Михаила Восленского, в особенности на вторую, поскольку Восленский, в отличие от Джиласа, описывал советское общество, причем, что очень важно, пытался в своих терминах осмыслить важный для нас переход — от ленинизма к сталинизму.
* * *
Как мы покажем в дальнейшем, анализ Восленского чрезвычайно неудовлетворителен, и его выводы можно использовать лишь в качестве отправной точки в дискуссии о советском обществе. Весь его знаменитый трактат о номенклатуре наполнен разного рода моралистическими инвективами против описываемого им класса, который, согласно его анализу, и «эксплуататорский», и «паразитический», и в то же время угрожающий всему человечеству. На самом деле книга Восленского — отнюдь не объективный научный трактат, но антисоветский памфлет, в массе своей примечательный только тем, что содержит наблюдения и оценки человека, не внешнего для номенклатуры, а плоть от плоти ее представителя.
Михаил Восленский — известный ученый германист, типичный представитель описываемого им класса. Поначалу его карьера развивалась бурно. В 1946 году в возрасте 25 лет он стал переводчиком на Нюрнбергском процессе, а потом занимал ту же должность в Союзническом комитете по Германии. Впоследствии он работал в ряде международных организаций, уверенно продвигаясь вверх по карьерной лестнице. Но с началом хрущевской оттепели что-то пошло не так в траектории его жизни, и ему, как и многим другим номенклатурным неудачникам, пришлось уйти в науку. Возможно, какую-то негативную роль в его движении наверх сыграл тот факт, что он по каким-то причинам уклонился от фронта и практически всю войну работал школьным учителем в Подмосковье. Нельзя исключить, что именно карьерная неудача стала основанием сильной обиды на Советскую власть. В 1972 году, когда Восленскому перевалило за 50, он, находясь в командировке в Германии, решил не возвращаться в Россию. В 1976 его лишили советского гражданства, которое вернули уже в эпоху перестройки. До самой смерти в 1997 году он жил в ФРГ, где возглавлял Институт по изучению советской современности. С политической эмиграцией, в том числе с ее третьей волной, Восленский не сблизился, бывшие диссиденты относились к нему с оправданным подозрением как к карьеристу-перебежчику. По слухам, ученого это отчуждение от эмигрантской среды совершенно не волновало, общаться он предпочитал с западными людьми, в первую очередь немцами, а не бывшими соотечественниками.
Главным трудом жизни этого ученого стала «Номенклатура» — произведение, написанное Восленским в 1980 году и затем выпущенное в самиздат. Первое ее официальное издание состоялось в 1984 году в США, и надо сказать, что книга стала очень быстро известна в Советском Союзе. Могу сказать, что я лично читал какие-то фрагменты «Номенклатуры» еще на первом курсе университета, кажется в 1988 году, когда книгу, еще запрещенную в стране, принес домой отец. Идея, что виной всех несчастий советской жизни является классовое господство номенклатуры, быстро вошла в сознание демократической интеллигенции, которая пришла к подсказанному в том числе самим Восленским выводу, что лучший способ одолеть номенклатуру будет состоять в том, чтобы вывести из-под ее контроля определенные сектора народного хозяйства, произвести рыночную либерализацию и осуществить приватизацию. Потом, правда, выяснилось, что все эти меры не столько ударяют по номенклатуре, сколько позволяют ей конвертировать власть в собственность. Поэтому, как справедливо вспоминал в 1992 году Вадим Цымбурский, «классическая «Номенклатура» Михаила Восленского, появившись в московских книжных магазинах осенью после путча, выглядела безнадежно устаревшей, поскольку в те же осенние месяцы стало ясно: та же советская система может существовать без партийного ядра. Существовать как чистая диктатура: на треть управленческая, на треть милицейская, на треть ресурсно распределительная. Диктатура, способная работать на себя самое, не прибегая к дублированию своего аппарата аппаратом диктатуры партийной»[1]. Книга действительно вышла в 1991 году в черной обложке в московском издательстве «Советская Россия», и ее появление знаменовало собой окончательную победу ельцинской демократии над горбачевской «перестройкой», которую Восленский продолжал в том же издании обличать как попытку номенклатуры сохранить свое классовое господство.
Что же, тем не менее, несмотря на слабую релевантность всех рекомендаций автора, делало и делает эту книгу небесполезной для анализа советского общества? Дело в том, что Восленский довольно точно фиксировал перелом — от ранней ленинской диктатуры к сталинской модели. Сталинский террор, который Восленский постоянно называет именно «ежовщиной», связывался им со сменой правящего класса: если в ленинской Советской России власть находилась в руках той группы, которую Восленский именует «профессиональными революционерами», то при Сталине власть взяла именно «номенклатура», которую на 80 % процентов составляли выходцы из крестьянства. Восленский указывал на это обстоятельство, желая подчеркнуть тот факт, что как правило люди из номенклатуры не имели отношения к рабочему классу. Это, действительно, существенный момент для понимания генезиса сталинизма, как и в целом того, что Восленский вслед за Джиласом считал «правящим классом» реального социализма. «Почитайте, – писал автор «Номенклатуры», – появляющиеся то и дело в советской печати однотипные некрологи номенклатурных чинов старшего поколения. Вы увидите: подавляющее большинство из них — выходцы из крестьян. Каково бывает соотношение рабочих и крестьян в номенклатуре, видно из такого примера: в 1946 году в Минской области было 855 руководящих работников, в том числе из крестьян 709, то есть почти 80 %, а из рабочих — всего 58 человек»[2]. В принципе, на крестьянское, то есть мелкобуржуазное происхождение коммунистической бюрократии указывал первый ее внутренний критик — Лев Троцкий. Однако в отличие от Джиласа с Восленским, Троцкий отказывался считать советскую номенклатуру самостоятельным классом — для него бюрократически переродившийся при Сталине, термидорианский СССР все равно оставался пролетарским по своей социальной природе государством. Восленский же пришел к выводу, что сам Маркс, доживи он до времен Сталина, причислил бы СССР с его господством номенклатуры к «азиатскому способу производства», к восточной деспотии, как она была описана немецким социологом Карлом Витфогелем примерно в то время, когда Джилас всколыхнул европейскую общественность своим тезисом о «новом классе».
Восленский обратил внимание на то, что в рамках господства номенклатуры решающее преимущество в любых внутренних конфликтах оставалось за Секретариатом партии, а не за Политбюро, хотя иерархически вроде бы последнее должно было доминировать. Иными словами, побеждает всегда тот, кто обладает контролем над партийным аппаратом, а вовсе не политически значимые фигуры и уж точно не яркие и заслуженные имена. Те, кто подобно Троцкому, Маленкову или Шелепину упускают контроль над партийным аппаратом, обречены на поражение, даже если в их руках армия, правительство или даже спецслужбы. Еще одно важное замечание Восленского — номенклатура по своей логике враждебна как научным открытиям, так и рациональной экономической политике. Причина все та же — стремление защититься от напряжений, которые неизбежны в случае научных прорывов или же рискованных экономических операций. Любое открытие — это всегда пересмотр устоявшихся научных репутаций, в том числе престижа номенклатурных работников, с другой стороны — самая простая оптимизация производства неизбежно затрагивает интересы работников предприятия, что делает опасным любую реструктуризацию производства. Поэтому в целях номенклатурного спокойствия выгоднее обойтись без рывков как в области научных исследований, так и в сфере технологии. Понятно, что здесь сразу в голову приходит Йозеф Шумпетер с его идеей «капитализма» как постоянной деструкции — то есть ровно того явления, от которой номенклатура постоянно пытается защититься.
Вообще, в книге много точных и метких замечаний и наблюдений, касающихся нравов и облика представителей правящей элиты СССР. Однако, как только Восленский переходит к теории, то сразу же оказывается перед целым рядом проблем, в первую очередь связанных с определением того феномена, которому посвящена книга. Что такое номенклатура? И чем она отличается от бюрократии в западном смысле слова? Книга на самом деле не дает нам какого-то внятного ответа на этот вопрос. Восленский не предлагает фактически никакого определения описываемому им явлению, кроме чистой тавтологии типа: «управляющие — это те, кто управляют». «Номенклатура — это «управляющие», – пишет он. – Функции управления — стержень номенклатуры»[3]. Далее проводится якобы что-то проясняющее сопоставление с буржуазией, которая вначале обретает экономическую власть, а уж потом конвертирует ее в политическое господство. Номенклатура, понятное дело, поступает прямо противоположным образом: «она осуществляет в первую очередь именно политическое руководство обществом, а руководство материальным производством является для нее уже второй задачей». Возникает вопрос, тот самый, который имплицитно был заложен в процитированном выше замечании Цымбурского о быстром «устаревании» Восленского в 1991 году: чем в таком случае социализм сталинского или брежневского периода отличается от обычной коррумпированной авторитарной власти, работающей на личное обогащение? Очевидно, что в советском строе и в том числе в сталинской системе было еще что-то, что отличало ее просто от диктатуры Маркоса или Дювалье. Столь же понятно, что из самой по себе эгоистической логики классового господства номенклатуры эти особенности реального социализма не проистекали.
Джилас в своем анализе «нового класса» исходил из более глубокой догадки, которую слишком поспешно отверг Восленский. Он считал, что появление «нового класса» было обусловлено определенной ставкой, которую революционный марксизм делал на ускоренную индустриализацию. По мнению Джиласа, только большевики в России и их единомышленники в Восточной Европе совмещали в своей программе приоритеты «революции» и «индустриализации», представители других социалистических движений, напротив, хотели освободить трудящихся от тягот промышленного строя. Именно поэтому «новый класс» бюрократов взял на себя миссию индустриального обновления страны, для чего потребовалось создать новую модель управления — с прямым подчинением экономики политике[4]. Восленский отверг эту гипотезу, посчитав ее релевантной исключительно для Югославии, отчасти для России, но не для множества других социалистических стран, в которых правящая номенклатура прекрасно обходится без всякой индустриализации. И поэтому ему пришлось отвечать на вопрос, чем исследуемая им «номенклатура», в основном крестьянская по происхождению, отличается от того слоя, которому она пришла на смену, то есть от партийцев-революционеров, приведенных к власти Лениным.
Восленский не жалеет жестких слов и по поводу ленинской гвардии, называет ее «мафией», не задаваясь, правда, вопросом, можно ли приложить то же жесткое выражение к европейским революционерам XIX века и к их тайным и открытым организациям. Любопытно другое: Восленский утверждает, что ленинские «профессиональные революции» не составляли класс и не принадлежали ни к какому классу: «Организация профессиональных революционеров с самого начала ставилась Лениным вне тогдашнего общества и должна была представлять собой самостоятельный социальный организм, руководствовавшийся своими правилами <…> Никакой роли в производстве и обществе возникшая группа не играла и никакого места для нее в данной системе производства и общественной структуре не было»[5]. Получается, что номенклатура, какой бы зловещей она ни была в представлении Восленского, уничтожила некую паразитическую группу, заняв ее место. Может даже сложиться такое впечатление, что сталинский номенклатурный переворот по-своему носил прогрессивный характер, он как бы заземлял правящий класс, возвращал ему утраченную социальную функцию. Все это, конечно, выглядит более, чем туманно, и никакой последовательной теории не представляет.
Попробуем гипотезу Восленского пересказать несколько иными словами, а для этого еще обратимся к так наз. ленинской гвардии и большевизму в целом. Кем были эти люди? Они происходили из разных этнических групп и разных сословий, но почти все они имели некое отношение к научной деятельности, просто как исповедовавшие марксизм интеллигенты. Большая часть из членов Политбюро первых лет его существования — литераторы. Практически все имели теоретические труды в разных областях знания. Многие закончили высшие учебные заведения, но не смогли или не захотели устроиться в высшей школе или же в юридической практике, и потому были вынуждены зарабатывать на жизнь литературным трудом или кормиться из партийной кассы. То есть перед нами – русские интеллигенты, которые, правда, стали считать себя выразителями интересов пролетариата. Известная двусмысленность, заложенная Марксом в понятие «пролетариат», на самом деле создает теоретическую сложность — можно ли причислить к пролетариям людей умственного труда, работающих по найму? Например, учителей, врачей и инженеров. Были в русском марксизме теоретики, настаивавшие на том, что принадлежность к пролетариям в теории Маркса зависит лишь от владения средствами производства, и в этом смысле инженеры — даже высокооплачиваемые — являются точно такими же пролетариями, как и фабрично-заводские рабочие. Но, честно говоря, это звучало неубедительно, поскольку в обыденном сознании доминировало представление о рабочем классе как о людях именно мускульного труда, работающих по найму в специализированных цехах по производству тех или иных материальных благ. <…>
Иными словами, «профессиональные революционеры» Восленского — это именно представители интеллектуального класса (термин, которые мы в данном случае заимствуем у социолога Дэниэла Белла), действующие от имени пролетариата и в какой-то мере реально опираясь на его поддержку. Восленский был, конечно, прав в том, что «диктатура пролетариата» в раннем СССР была ничем иным, как «диктатурой над пролетариатом». О чем он не договаривал, так это о том, чья была эта «диктатура». И была ли у нее реальная мотивировка? И тут прав, конечно, Джилас, который обусловливает появление «нового класса» требованием обеспечить индустриальный прорыв своих стран, но не под капиталистическими, а под социалистическими лозунгами. Проще говоря, «новый класс» по Джиласу — это не совсем «номенклатура» по Восленскому, это, скорее, те самые «профессиональные революционеры», которых оттесняет «номенклатура». Чем же обусловлено это оттеснение, чем объясняется переход от ленинской модели к сталинизму? Объясняется оно стремлением застраховаться от рисков, которые несет с собой власть идеологически мотивированных представителей интеллектуального класса. Например, от риска революционной войны, чем грозила реализация троцкистской программы перманентной революции. Или же от риска партийной демократизации, на чем настаивали децисты и представители рабочей оппозиции. Кстати, Восленский проницательно отмечает противоречивую роль термина «перестраховка» в бюрократическом дискурсе — термин вроде бы пренебрежительный, но тем не менее схватывающий в точности главный мотив деятельности идеально-типического представителя номенклатуры.[6]
* * *
Антагонизм интеллектуального класса[7] и номенклатуры становится главной темой многочисленных фильмов и книг как в эпоху оттепели, так и в период застоя. Восленский совершенно прав в том, что он видит именно в обозначении этого ранее скрывавшегося конфликта причину «нападок хрущевского руководства на роман Владимира Дудинцева «Не хлебом единым»», который можно было бы назвать первой ласточкой будущего реванша интеллектуального класса над классом-антагонистом[8].
Что Восленский совершенно не принимает во внимание, так это тот факт, что победа номенклатуры в СССР никогда не была абсолютной и тотальной. СССР оставался идеократическим государством, и на роль идеологии претендовала радикальная версия западного Просвещения в лице марксизма. И дело было не только в том, что идеология сама по себе требовала не просто индустриализации страны, но опережения капиталистического мира в области научно-технического прогресса, и не только в том, что догмы марксизма нуждались в постоянном уточнении и реинтерпретации в контексте современного развития. Основная причина, по которой номенклатура была вынуждена считаться с влиянием интеллектуального класса, особенно в период так наз. застоя, состояла в том, что СССР оставался лидером коммунистического движения всего мира, и это лидерство ему приходилось оспаривать в постоянном соперничестве с маоизмом, троцкизмом и евромарксизмом, что требовало реального погружения в суть господствующего идеологического течения во всех его аспектах и, соответственно, некоторой интеллектуального инфраструктуры, поддержание которой ложилось на плечи советской интеллигенции. Номенклатура не претендовала на культурную гегемонию в советском обществе, и после Сталина она довольно легко отдала культурное лидерство «интеллигенции»[9]. Правда, она постоянно пыталась «интеллигенцию» направлять и контролировать, чем неизменно вызывала ее раздражение. Однако при этом довольно спокойно относилась к постоянным нападкам и насмешкам со стороны интеллигенции в свой адрес. <…>
Нынешний период истории России можно назвать историческим минимумом влияния интеллектуального класса. Он потерпел историческое поражение, причем три раза подряд. После своего большевистского рывка он проиграл борьбу за власть номенклатурным выходцам из крестьянства в 1930-е годы, затем — он не сумел продумать условия своего реванша и сделал ставку на обвальный рынок и номенклатурную приватизацию и тем самым подорвал материальную базу своего влияния, не говоря уже об идеологических основаниях своего лидерства. В 1990-е и нулевые годы интеллектуальный класс смог частично компенсировать свои потери за счет ресурсов глобализации, расширения международных связей и контактов, зарубежных грантов, IT экономики, развития Интернета и пр. Однако эта вполне закономерная заинтересованность в углублении процесса глобализации вступила в кардинальное противоречие с императивами безопасности, приоритетными для той части номенклатуры, что была связана с силовыми структурами. Этот конфликт силовой бюрократии и космополитического по своим приоритетам сегмента интеллектуального класса, разумеется, не мог не завершиться поражением последнего, тем более что интеллектуальный класс к этому моменту уже утратил всякую связь с народом, не говоря уже о сохранении какой-либо культурной гегемонии над ним. Если силовая номенклатура смогла представить свои установки как общенациональные, то интеллектуальный класс нес на себе вину за перестройку и последующий крах государства и обнищание значительной части населения. К началу нулевых ему уже никто не верил.
Теория Восленского позволяет нам сделать вывод, что этот строй возник в первую очередь как реакция на ту радикальную перестройку общества, которую предложил в 1920-е годы большевизм. Эта реакция была окрашена в том числе в квази-национальные тона, но, при всем своем террористическом размахе, она не достигла характера подлинной контрреформации. Но тем не менее интеллектуальному классу, классу, наступавшему весь XIX век, был именно в 1930-е реально сломан хребет — последующие его попытки реванша были лишены той идейной силы, того утопического напора, которыми были отмечены 1920-е годы. При этом интеллектуальный класс, уже в 1970-е заклеймленный как «образованщина», не мог не понимать, что несет огромную долю ответственности за то направление, которое избрала русская революция, что именно его классовая нетерпимость и радикализм стали предпосылкой того номенклатурного переворота, который в конце концов привел интеллектуальный класс к его историческому поражению.
[1] Цымбурский В.Л. Кто вы, генерал Панаев? // Век XX и мир. 1992. № 5; http://www.russ.ru/pole/Kto-vy-general-Panaev
[2] Цит. по изданию: Восленский М.С. Номенклатура. Господствующий класс Советского Союза. М.: Советская Россия совм. c МП «Октябрь», 1991. С. 140-141.
[3] Восленский М.С. Номенклатура. Господствующий класс Советского Союза. С. 112.
[4] «Современный коммунизм, – пишет Джилас, – возник, как идея, одновременно с возникновением современной промышленности. Он отмирает или терпит поражение в тех странах, где промышленное развитие уже достигло своих основных целей. Он процветает в тех странах, где этого еще не произошло. Историческая роль коммунизма в промышленно неразвитых странах определила ход и характер той революции, которую ему надлежало совершить». См.: Джилас М. Новый класс. Нью-Йорк, Издательство Фредерик А. Прегер, 1961. С. 27.
[5] Восленский М.С. Номенклатура. Господствующий класс Советского Союза. С. 58.
[6] Как пишет Восленский, «вся так называемая «подготовка кандидатуры» проводится по принципу работы страховых компаний, путем перестраховки распределяющих между собой компаний. Характерно, что сами термины «перестраховка», «перестраховщик» прочно вошли в жаргон советской номенклатуры и, хотя употребляются в уничижительном смысле, ясно показывают направленность мышления». См.: Восленский М.С. Номенклатура. Господствующий класс Советского Союза. С. 129.
[7] Классическая работа на тему интеллектуалов как нового класса современного общества: Gouldner A. The Future of Intellectuals and the Rise of the New Class. New York: Seabury Press, 1979.
[8] Восленский М.С. Номенклатура. Господствующий класс Советского Союза. С. 209-210.
[9] См. об этом: Межуев Б.В. Российские элиты: стратегия самоизоляции // Четверть века после СССР: люди, общестов, реформы. М.: Издательство Московского университета, 2015. С. 404-434.
Редакционный комментарий
Настоящий текст представляет собой сокращенный вариант статьи, которая увидит свет в реферативном журнале ИНИОН, в серии «Философия и общественные науки». Изначально он был представлен в виде доклада на конференции о сталинизме в Институте философии РАН в 2023 году. Публикуя его на нашем сайте, мы хотели развернуть саму дискуссию о ленинизме и сталинизме, которая ведется в нашем обществе, в русло обсуждения классовой природы обоих этих режимов. Нам поэтому было интересно посмотреть, кто в отечественной и мировой науке продумал, в чем состоял переход от ленинского режима к сталинскому, и почему последний сегодня имеет больше поклонников, чем первый. Дискуссия на эту тему будет небесполезна и для понимания того, в каком обществе мы живем и к какому стремимся.
Обсуждение
Об авторе: Борис Межуев
Пишите нам свое мнение о прочитанном материале. Во избежание конфликтов offtopic все сообщения от читателей проходят обязательную премодерацию. Наиболее интересные и продвигающие комментарии будут опубликованы здесь. Приветствуется аргументированная критика. Сообщения: «Дурак!» – «Сам дурак!» к публикации не допускаются.
Без модерации вы можете комментировать в нашем Телеграм-канале, а также в сообществе Русская Истина в ВК. Добро пожаловать!
Также Вы можете присылать нам свое развернутое мнение в виде статьи или поста в блоге.
Чувствуете в себе силы, мысль бьет ключом? Становитесь нашим автором!
