Что такое победа?
О понятии «победы» мне уже доводилось писать неоднократно[1]. И однако, мне придется вновь изложить эти давешние результаты – как из-за исключительности места, занимаемого эталоном победы в структуре военной доктрины, так и потому, что на «победе» особенно просто демонстрируется та методика, с которой я дальше подступаюсь к менее прозрачной структуре концепта «угрозы». По сути, эта методика сводится к трем процедурам. В совокупности своей они призваны формализовать наши интуитивные представления о смысле постоянно употребляемых нами понятий, обозначающих некоторые устойчивые схемы человеческой практики.
Первая из этих процедур сводится к ответу на вопрос, при каких условиях понятие А вообще может быть употреблено, – когда мы бываем вправе сказать, что положение вещей, обозначаемое понятием А, имеет место или не имеет? Так мы вводим условие осмысленности понятия А. Вторая процедура состоит в ответе на следующий вопрос, а именно – как конкретно должно быть уточнено условие осмысленности А, чтобы мы могли сказать: «Да, А впрямь имеет место в действительности»? Иными словами, что должно произойти, дабы общее условие осмысленности понятия А было преобразовано в условие его практической применимости?
Поглядим, как эта последовательность процедур реализуется в случае с «победой». Чтобы можно было говорить о «победе», сперва должен быть налицо конфликт между некими X и Y: интересы X и Y должны восприниматься как несовместимые, и это должно давать импульс к борьбе, в итоге которой определится, чьи интересы будут реализованы, а кому придется ими поступиться, даже если они сводятся к элементарному выживанию. Вообще-то, борьба может остаться лишь в потенции, до нее дело может не дойти. Вполне осмысленным является выражение «победа без борьбы», но «победа без конфликта» – бессмыслица. Итак, наличие конфликта – условие осмысленности понятия «победы», причем это положение военной сферой не ограничивается: далее, говоря о «победе» над стихией или обстоятельствами, мы их изображаем в виде сил с собственными, враждебными нам устремлениями и утверждаем, якобы эти силы должны были отступить перед нами, реализующими вопреки им свои интересы.
Как же это условие осмысленности «победы» должно быть уточнено, чтобы мы сказали: «Совершилась победа X»? Важное методологическое условие состоит в том, что условие применимости понятия А должно быть уточнением его же условия осмысленности. Нельзя условием осмысленности «победы» считать «столкновение интересов X и Y», а в условие применимости записать какое-нибудь «поражение противника на поле боя». В упоминавшейся совместной статье с Сергеевым условие применимости понятия «победы» было представлено так: «Y, препятствовавший интересам X, прекратил им препятствовать, ибо X оказался сильнее». Думается, где бы и когда бы в истории мы ни столкнулись с ситуациями, отвечающими этой формуле, мы их всегда можем определить как «победу X» и «поражение Y» – и быть уверенными, что современники этих ситуаций их обозначали так же. Наоборот, когда ситуация подводится под эту формулу лишь частично, ущербно, мы чувствуем, что здесь о «победе» можно говорить лишь с натяжками: скажем, если Y перестал конфликтовать с X не потому, что обнаружил свою слабость, а оттого, что предпочел заняться другими делами.
Значит, условие применимости понятия «победы» может рассматриваться как лежащая в основе этого понятия инвариантная формула, распознаваемая во всех несчетных случаях, когда бы и кем бы это понятие ни употреблялось в истории, какие бы ассоциации с ним ни связывались говорящими и пишущими. А стало быть, это условие применимости может быть нами сформулировано без обращения к историческому анализу, но опираясь лишь на собственную нашу компетенцию, герменевтически высветленную при помощи двух указанных вопросов и сведенную к схеме, объединяющей нас с множеством людей иных стран и поколений.
Можно ли, однако, из сказанного делать вывод, что смысл понятий, подобных «победе», не может претерпевать в истории серьезнейших трансформаций? Это вовсе не так. Когда мы с Сергеевым работали над смысловой структурой «победы», нам очень повезло: под рукой у нас оказался текст, прямо противопоставляющий два контрастирующих осмысления «военной победы», разделенные в Европе потрясениями конца ХVIII – начала XIX вв. войнами Французской революции и Наполеона I. Это было рассуждение Карла Клаузевица о целях войны, где знаменитый военный мыслитель писал: «Целью войны может быть или сокрушение врага, т.е. его политическое уничтожение или лишение возможности сопротивляться, вынуждающее его подписать любой мир, или же целью войны могут явиться некоторые завоевания … чтобы удержать их за собою или же воспользоваться ими как полезным залогом при заключении мира. Конечно, будут существовать и переходные формы между этими двумя видами войн, но глубокое природное различие двух указанных стремлений должно всюду ярко выступать…». Поскольку понятие «победы» по определению соотносится с понятием «целей войны», напрашивается догадка, что, разделив два типа войн по характеру их целей, Клаузевиц обозначил перед читателем два противопоставленных в истории эталона победы. И впрямь, обозревая в трактате «О войне» историю войн, Клаузевиц разграничил типичные для конца XVII и для XVIII вв. войны ради получения от противника частных уступок и лишенные «самого опасного свойства, а именно – стремления к крайности» от «войны абсолютной», направленной на то, чтобы лишить противника способности к борьбе, уничтожив его военную мощь.
Перед нами два резко различных эталона победы, и оба одинаково отвечают условию применимости этого понятия. Интерпретируя подобные явления, мы с моим соавтором были склонны объяснять их тем, что в условии применимости понятия присутствуют некие смысловые неопределенности, позволяющие осмыслить эту базисную формулу по-разному. Третья аналитическая процедура как раз и должна была состоять в том, чтобы различающиеся истолкования понятия представить как разные прочтения одного и того же условия применимости с заключенными в нем неопределенностями. Так, два обнаруженных эталона победы разнятся представлением о состоянии побежденной стороны, о смысле выражения «Y перестал противиться интересам X». В одном случае Y идет на уступки X, ибо полагает для себя, в конце концов, такое решение менее ущербным, чем может явиться продолжение борьбы. В другом же случае он перестает быть для X помехой, оказавшись сломлен, «уничтожен» в борьбе и прекращая навсегда или на какое-то время существование в качестве реальной силы.
Если мы стремимся раскрыть в понятии неопределенности, которые в истории могут разрешаться по-разному, мы уже не вправе будем полагаться на свою интуицию, сформированную нашим временем, его предпочтениями и предрассудками. Здесь приходит время для исторического анализа, причем особенно полезно бывает найти примеры, когда контрастно сшибаются, как у Клаузевица, два «прочтения» одного и того же понятия, – чтобы можно было на этих примерах показать, каким образом из одного и того же базисного условия применимости понятия выводятся в разных исторических условиях контрастные способы его употребления. Их контрастность обусловлена именно тем, что история располагает разными возможностями снять заключенные в понятии неопределенности. В случае с победой эта неопределенность состоит в понимании того, что значит «Y перестал противиться X».
В той же моей статье с Сергеевым отмечалось, что описываемая Клаузевицем смена одного эталона победы другим в начале XIX в. обусловлена изменениями в материальном базисе войны – переходом от войн абсолютизма, «деловых предприятий правительства, проводимых последним на деньги, взятые из самих сундуков», к войнам буржуазных режимов с их неизмеримо более широкой социальной базой, позволяющей трансформировать вооруженные конфликты в «народные войны», «дело жизни и смерти нации». За новым эталоном победы – преобразование соотношения между мобилизационными возможностями режимов и теми потенциалами уничтожения, которыми владели в XIX – первой половине XX вв. армии Европы, России и США. Если в XVIII в. мощь оружия превалировала над возможностями мобилизации и крупная европейская армия могла быть наполовину истреблена за день боя, с аналогичными последствиями и для ее противника, – то с войн Наполеона по вторую мировую включительно видим постоянное преобладание мобилизационного потенциала над средствами уничтожения, невзирая на их совершенствование.
Как хорошо известно военным историкам, на уровне военной идеологии это преобразование в базисе войны выразилось, во-первых, все растущим масштабом политических целей войны; во-вторых, идеями «народной войны» и «армии граждан», воплощенными в кадровых армиях и всеобщей воинской повинности; в-третьих, изменившимся представлением о нормальном протекании военных действий, становлением концепции «боя как основы войны», производностью стратегических результатов от крупных тактических успехов и только от них, в-четвертых, совершенно новыми сценариями исхода войны, когда торги об условиях мира вытесняются сценарием безоговорочной капитуляции и краха побежденного режима[2]. Трактовка «победы» в категориях «уничтожения противника», «лишения его способности сопротивляться», «смены политического режима в потерпевшей поражение стране», а также и в смысле «сокрушения противника на поле битвы» – органически связана с идеологическим стилем либерально-прогрессистской эпохи, с ее ликующим переживанием хозяйственного и демографического роста, обеспечивавшего мобилизационным ресурсам наций подавляющий перевес над мощью вооружений. Не надо, вслед за Клаузевицем, расценивать эту стилистику победы на правах естественной и единственно отвечающей «природе войны»: все эти идеологемы – симптом определенного состояния цивилизации, упивающейся своим жизненным подъемом, не мысля ему ни надлома, ни конца.
В ХVII–ХVIII вв. для Европы была типична иная стилистика «победы», проникнутая сознанием ограниченности ресурсов войны. Австрийский полководец XVII в. Р. Монтекуколи писал: «Наилучший момент для переговоров о мире – это когда имеешь военное преимущество, потому что тогда ставишь условия и нет нужды позволять, чтобы их тебе диктовали; но мир также стремятся получить, когда не слишком надеются на свое войско и свои силы; когда опасаются, что условия, удобные для вмешательства со стороны, могут создать нового врага, а также, когда ведущий войну правитель так приучен к наслаждениям, что не может переносить тягот»[3]. Крупнейший милитарист ХVIII в. прусский король Фридрих II утверждал: «Всякий честолюбец должен прежде всего иметь в виду, что, поскольку вооружение и военное искусство примерно одинаково по всей Европе, а союзы, как правило, создают равенство сил между сражающимися, все, на что могут надеяться главы государств при самых благоприятных по нынешним временам условиях – это, суммируя успехи, приобрести маленький приграничный город или, в наилучшем случае, какую-нибудь территорию, которая им не возместит расходов на войну и население которой даже не сравнится с числом подданных, погибших во время кампании»[4]. Так мыслил милитарист XVIII в.! На взгляд Клаузевица и его последователей, до Тухачевского и Людендорфа, военная политика и стратегия донаполеоновских полутора веков выглядела извращением «естества войны» – но лишь потому, что на протяжении «эпохи прогресса» до самой поздней ее фазы невозможно было представить, чтобы в какой-то момент потенциалы уничтожения вдруг, скачкообразно превысили мобилизационную мощь даже величайших наций, тем самым положив конец периоду войн «до полной победы».
По этой логике понятно, что с наступлением в 1950-х ядерного противостояния двух мировых «лагерей» пришел час и для новой фундаментальной ревизии смысла «победы» – для очередного поворота к эталону победы как обретения частных уступок. Приметы этого поворота обнаруживаем в американской (шире, американо-английской) дискуссии 50-х и начала 60-х вокруг возможности «ограниченной войны» ядерных держав – дискуссии, подготовившей принятие в США доктрины «гибкого реагирования». Ряд важнейших работ, внесших вклад в это обсуждение, был своевременно издан в СССР, что сделало эти труды доступными широкому кругу советских военных специалистов. Однако, значение огромных парадигмальных преобразований в большой стратегии, обозначившихся за новым видением «победы», похоже, не было осознано нашими экспертами даже после того, как одна из книг этого ряда – «Неуверенная боевая труба» Максуэлла Тейлора (в русском переводе «Ненадежная стратегия») – во многом определила практические перспективы американского стратегического планирования. Звучавшие в ходе дискуссии радикальные призывы «исцелиться от мысли о победе и от утверждения, что войну нельзя ограничить»[5], соседствовали с попытками конструктивно очертить эталон военного успеха, мыслимого в изменившемся мире. Генри Киссинджер писал, что «целью войны уже не может быть военная победа; скорее, это будет создание определенных политических условий, которые могут быть приняты противником»[6]. Другой автор тех лет, Уильям Кофманн призывал не видеть целей борьбы «только в том, чтобы сломить волю противника к сопротивлению», добиваясь от него капитуляции. Новое понимание военного успеха, по Кофманну, должно было состоять в умении «заставить противника принять наши условия в наикратчайший срок, при наименьшем (для США. – В.Ц.) риске и минимальных затратах сил и средств»[7]. Сознавая, как и Киссинджер, что понятие «победы» слишком уж облепили ассоциации эпохи тотальных войн, Кофманн доходил даже до признания, якобы для нового понимания успеха само «слово “победа” … является совсем неподходящим». Теоретики «ограниченной войны» яростно сопротивлялись вызову генерала Дугласа Мак-Артура, заявившего в корейскую войну, что «для победы не может быть заменителя»[8]. На взгляд лингвиста, занимающегося анализом понятий, Мак-Артур формально был более прав, чем его оппоненты: невозможна военная доктрина без идеи победы, и, вопреки Киссинджеру, военная победа не может не быть целью войны. Теоретикам следовало дать себе отчет в том, что они на самом деле тоже говорят о победе – об эталоне победы нового века.
[1] Очень сжатый реферат основного содержания доклада см.: Кокошин А.А., Сергеев В.М., Цымбурский В.Л. Эволюция фразеологии «победы» в советской военной доктрине // Век XX и мир, 1991, № 12.
[2] Прекрасный обзор этой эпохи военной истории см. в работе: Свечин А.А. История военного искусства. Ч. 2–3. М., 1922–1923, собственно главы 5 и 6 части 2 и всю часть 3.
[3] Montecuccoli R. Abhandlungen uber den Krieg // Montecuccoli R. Ausgewahlte Schriften. Bd. I. Wien; Leipzig, 1899. S. 373 f.
[4] Цит. по: Makers of modem strategy / Ed. by E.M. Earle. 6-th print. Princeton, 1960. P. 61.
[5] Лиддел-Гарт Б. Устрашение или оборона? М., 1962. С. 182.
[6] Киссинджер Г. Ядерное оружие и внешняя политика. М., 1959. С. 315.
[7] Кауфманн В. Сила и международные отношения // Военная политика и национальная безопасность. М., 1958. С. 251.
[8] Brodie B. Some strategic implications of nuclear revolution // International Study Paper (Salt Lake City). № 1. 1959. P. 10.
Редакционный комментарий
Наверное, нет другого слова в политическом лексиконе современной России, которое могло бы сравняться своей энергетикой с понятием «победа». Тем не менее сегодня никто не попытался раскрыть содержательный смысл этого концепта, тем более что он допускает столь противоположные, иногда взаимоисключающие трактовки. Поэтому сегодня стоит вспомнить, как подходил к трактовке понятия «победы», наверное, самый выдающийся российский политолог и политический мыслитель постсоветской России Вадим Цымбурский. Трактовке концептов «победа» и «угроза» в военной доктринах советского времени была посвящена большая работа ученого «Военная доктрина СССР и России: осмысления понятий «угрозы» и «победы» во второй половине XX века», выпущенная в 1994 году московским отделением Российского научного фонда. Мы публикуем сейчас лишь небольшой отрывок из этой книги, которая ждет своего переиздания, как и целый ряд других текстов ученого.
19 декабря 2025 года в ИНИОН РАН состоится очередное заседание научно-методологического семинара «Цымбурскианум» «Как мыслить победу?», который будет посвящен трактовке этого концепта и анализу его смыслового содержания в работках Вадима Цымбурского.
Обсуждение
Об авторе: Вадим Цымбурский
Пишите нам свое мнение о прочитанном материале. Во избежание конфликтов offtopic все сообщения от читателей проходят обязательную премодерацию. Наиболее интересные и продвигающие комментарии будут опубликованы здесь. Приветствуется аргументированная критика. Сообщения: «Дурак!» – «Сам дурак!» к публикации не допускаются.
Без модерации вы можете комментировать в нашем Телеграм-канале, а также в сообществе Русская Истина в ВК. Добро пожаловать!
Также Вы можете присылать нам свое развернутое мнение в виде статьи или поста в блоге.
Чувствуете в себе силы, мысль бьет ключом? Становитесь нашим автором!
К сожалению, методологическая и логическая части представленного отрывка содержат существенные недочёты и ошибки.
Не буду останавливаться на странной трактовке представлений об «осмысленности» и «практической применимости» понятий, тут нужно углубляться.
Возьмем фрагмент: «понятие «победы» было представлено так: «Y, препятствовавший интересам X, прекратил им препятствовать, ибо X оказался сильнее». Здесь, с одной стороны, избыточность (после «ибо»), а с другой стороны – логический (порочный) круг. Круг, потому что в случае единоборства, коим является и война, кто оказался «сильнее» определяется фактом победы, и никак иначе. То есть, по сути, тут сказано следующее: «Х победил Y, потому что победил». Кстати, Клаузевиц специально обсуждал этот момент, подчеркивая, что довоенный расчет сил (кто сильнее) не имеет определяющего значения для хода войны и, соответственно, победы.
Неверно трактуется Клаузевиц в отношении «двух видов войн». Он, на самом деле, писал о целом спектре, крайними сторонами которого являются война военная («абстрактная определение» войны, с которого он, как гегельянец, начинает свой анализ) – и война политическая, которая уже и не война вовсе, а некая её симуляция в политических целях.
И уж тем более, немецкий теоретик ничего не писал о «двух видах победы». Победа для него имеет один вид: навязывание одной стороной своей воли другой стороне.
Пардон, но логический круг – это и есть логический каркас всех определений. Так можно сказать о любом определении. Победил – это реализовал свои интересы, преодолев сопротивление другой стороны. Разумеется, это и есть победил – это победил. Спор совсем схоластический. Про Каузевица я лично спорить не могу, потому что его не читал. Теперь, если публикацию книги делать, уже не миновать чтения. Но я так и понял, Клаузевиц выделяет два типа войны, Цымбурский выводит из этого два эталона победы.