Памяти Паоло Вирно
2025-й год выдался противоречивым: надежда и разочарование сменяли друг друга по кругу. И всё же в конце года случилось событие, которое не поддаётся двусмысленности: в ноябре ушёл из жизни Паоло Вирно — левый итальянский мыслитель, активист и один из самых оригинальных теоретиков постопераизма. Его смерть — это не просто печальная новость для академических кругов, а символический рубеж: постепенно уходит поколение мыслителей, чья интеллектуальная закалка произошла в горниле политических битв и тюремных камер второй половины XX века.
Итальянская марксистская философия, как, кстати, и советская, строится на отчётливо выраженных поколенческих переходах и сломах. Путь «от Антонио до Антонио» — от Грамши до Негри — был цепью теоретических поворотов и внутренних конфликтов левого мейнстрима: от реформистского антифашизма к радикальному анархизму, от анархизма — к академическому эскапизму, от прямого политического действия — к теориям позднего капитализма, пропитанным практическим фатализмом, верой в неизбежность преобразования общества, а затем — к пессимизму и своеобразному «несчастному сознанию». Дуга характера, в сущности, общая для многих левых интеллектуалов XX века. Вирно прошёл этот путь вместе со своим поколением. Во второй половине XX века он участвовал в протестах так называемого «Свинцового десятилетия» в Италии, был обвинён в пособничестве «Красным бригадам» и провёл три года в тюрьме в ожидании следствия. Позже он был освобождён, и — что важно — в отличие от многих коллег не выбрал эмиграцию, а остался в Италии, продолжив публицистическую и академическую работу; последним местом его преподавания стал Римский университет.
Биографическая траектория Вирно — от политической активности и тюремного заключения до академической карьеры — разворачивалась на территории Италии.
Несмотря на то, что постопераизм как теоретическое движение по-прежнему популярен, сегодня отчетливо виден кризис — если не закат — тех теоретических конструкций, которые в 1990-е и 2000-е казались основанием новой глобальной реальности: транснациональной Империи, превалирования «множества», занимающегося имматериальным трудом. Если классический марксизм — это синтез английской политэкономии, французской политики и немецкой философии, то постопераизм — смесь итальянского политического опыта, французской мысли и американской политэкономии, как с иронией отмечал соавтор Негри Майкл Хардт.
Сегодня все три эти опоры явно неустойчивы. Постопераисты — Маурицио Лаццарато, Франко Берарди, Антонио Негри — в последних работах прямо признают кризис представлений о мирной транснациональной Европе; искусственный интеллект наносит удары прежде всего по постиндустриальным профессиям, а «множество» теряет жизненное пространство для минимальной политической активности. И тем не менее кризис обнажает в философских концепциях те универсальные тезисы, которые не может оспорить ни время, ни изменчивый социальный контекст.
У Вирно было множество философских таких открытий, которые выделяли сохраняют свою эвристическую силу даже в изменившемся политическом контексте. Я остановлюсь на нескольких из них, которые оказали особое значение для моего академического пути — на его размышлениях о языке и негативности.
Каждый из постопераистов по-своему дописывал общий нарратив постопераизма о транснациональной Империи и творческом множестве. Франко Берарди ушёл в сторону психического активизма, апеллируя к ментальным расстройствам и аффективным перегрузкам стран позднего капитализма.
Маурицио Лаццарато продолжает методично вскрывать элементы вполне классического империалистического капитализма, скрытые под оболочкой интернациональной Империи.
Паоло Вирно свернул к философской антропологии — к анализу языка и негативности. Именно этот поворот, особенно ярко выраженный в его последних работах, выделяет фигуру Вирно на фоне итальянских коллег по постопераизму. Язык как философская проблема сегодня особенно актуален: в политике он доводит до ненужных войн, в постиндустриальном производстве уже не ясно, кто пишет текст: студент, блогер или просто языковая модель. На этом фоне подход Паоло Вирно к проблеме языка приобретает особую важность. Давайте кратко разберем его основные идеи.
Вирно выстраивает свой анализ языка на неожиданном синтезе: помимо классической лингвистики в духе Фердинанда де Соссюра он привлекает открытия нейронауки (Витторио Галезе) и философские концепции Жиля Симондона и даже Льва Выготского. Что связывает этих, казалось бы, разных авторов?
Если отвечать лаконично, то их общая идея о предвербальной, изначально коллективной природе человеческого сознания. Разные термины — «зеркальные нейроны», «интерпсихическое пространство», «культурно-историческое развитие» — описывают один и тот же принцип: прежде чем появится «я», существует коллективная, инстинктивная открытость к другому. Индивидуация — это постепенный процесс, а ключевой механизм этой трансформации — не что иное, как отрицание, заложенное в языке.
Функция отрицания в языке обеспечивает возможность выхода за пределы биологической детерминации «стимул–реакция», конституируя культуру в качестве первичной, а не вторичной, природы человека — пространства с принципиально неограниченным спектром возможностей, основу человеческого мышления. Паоло Вирно специально акцентирует, что акт отрицания возможен исключительно в вербальной сфере, то есть главная уникальная функция языка — это отрицание.
В рамках концепции Вирно диалектическая оппозиция философии И.Г. Фихте «Я» и «не-Я» трактуется прежде всего как продукт грамматических операций. Таким образом, способность к артикулированному отрицанию — к высказыванию «это — не то» — обретает амбивалентный статус: будучи условием возможности критической рефлексии, различия и мышления, она одновременно закладывает основу для радикальных форм отчуждения. В качестве методологической иллюстрации данного тезиса Вирно обращается к известной работе Рене Магритта «Ceci n’est pas une pipe» («Это не трубка»), которая демонстрирует фундаментальную способность языка осуществлять разрыв референтной цепи между денотатом (вещью), его репрезентацией (образом) и знаком (смыслом).
Таким образом, язык осуществляет диалектическую функцию: он конституирует индивидуальное сознание и личность через акт отрицания и отчуждения от изначальной коллективности, но тем самым делает невозможным непосредственное отождествление с Другим.
Более того, будучи источником разделения, язык одновременно остается единственным средством, с помощью которого люди стремятся преодолеть этот раскол через публичную сферу, республиканизм и прочее. Говоря кратко, публичная сфера нейтрализует с помощью языка его же собственные разделяющие свойства. Любая политическая деятельность по созданию публичной сферы может быть понята как попытка восстановления коллективности после усвоения негативности, имманентной языку. Вирно, апеллируя к Гегелю, определяет это как операцию «отрицания отрицания», которая, по его мнению, лежит в основе любой политической активности.
Негативность языка также позволяет блокировать инстинктивную симпатию к другому и навешивать на человека ярлык «не-человек» — с теми трагическими последствиями вроде войн, концлагерей и другими типами радикальной внутривидовой агрессивности, свойственной исключительно человеку. Данный парадокс находит созвучие в афоризме Михаила Бахтина о том, что «подлинно добрый, бескорыстный и любящий человек еще не говорил», поскольку сам язык несет в себе структурное насилие и неизбежное искажение. Именно язык является источником негативности, а потому человеческое существование обречено на постоянное воспроизводство и взаимодействие с этой негативностью, с этим, так называемым, «злом».
Второй ключевой тезис, вытекающий из его анализа языка, у Паоло Вирно — трактовка человека как существа по своей природе эксцентричного (то есть ни злого, ни доброго) или спонтанного. Такое отношение к человеческой природе формируется в полемике с Карлом Шмиттом и опирается на идеи немецкой философской антропологии, в частности на концепции Арнольда Гелена и Хельмута Плеснера. Солидарность с ними выражается в принятии базового постулата о «недостаточности» человека: его биологическая неприспособленность и «открытость миру» ведут к накоплению избытка небиологических стимулов. Этот избыток, с одной стороны, создает условия для появления культуры и историчности, а с другой — порождает виртуальную агрессию, которая, не будучи строго биологически детерминированной, получает возможность для экспансивной и неограниченной эскалации.
Культура потому выполняет амбивалентную роль: она компенсирует уязвимость человека, но одновременно институционализирует и радикализирует формы внутривидовой агрессии.
Вирно критикует шмиттовскую дихотомию, связывающую политические теории с оптимистической или пессимистической антропологией — будто противники государства верят в «доброту» человека, а государственники — в его «злую» природу. Он предлагает инверсию этой схемы: современные антигосударственные движения, по его мнению, не апеллируют к некой исходной «доброте» человеческой природы, а представляют собой экспериментальные практики поиска способов преодоления имманентной негативности. Их задача — не возвращение к утопическому братству в духе Руссо (и, в некотором смысле, Выготского), а реализация гегелевского «отрицания отрицания»: создание социальных механизмов, которые не просто отталкивают негативность, но продуктивно перерабатывают и трансформируют её, поскольку государства сегодня очевидно не справляются.
Желание обуздать негативность лежит в основе и критики Вирно концепции «катехона» — «удерживающего» начала, восходящего к Второму посланию апостола Павла к Фессалоникийцам и популярного в консервативной политической теологии в качестве обозначения миссии государства. Вирно указывает на её внутренний парадокс: катехон, откладывая финальную катастрофу (приход Антихриста), одновременно бесконечно отсрочивает и саму возможность окончательного преодоления зла. В результате негативность становится структурным условием существования катехона — формой взаимной зависимости, в которой удерживающее начало питается удерживаемым злом.
В политическом плане это означает простую мысль: если катехон легитимирует власть через постоянную мобилизацию против «зла», государству выгодно воспроизводить образ «злого» человека в шмиттовском ключе. Не нужно далеко ходить за примерами: по всему миру режимы удерживают власть, объявляя чрезвычайное или военное положение и оправдывая репрессии «борьбой с угрозой». Альтернативой этой логике, согласно Вирно, выступает леворадикальный проект, ориентированный не на временное сдерживание угрозы, а на выработку более радикальных форм её имманентного преодоления.
Следовательно, задача современной левой политики обретает парадоксальную формулу: нам необходим новый способ сказать «это — не нечеловек». Модель «дружбы без близости», холодная солидарность дистанцированных институтов — та самая архитектура, на которой держались современные государства и политические сообщества, — дала трещину. Она не просто переживает кризис; она исчерпала логику своего существования. Институты, призванные нейтрализовать конфликт, теперь перманентно воспроизводят его, будучи неспособными переработать ту самую разделяющую энергию, которую призваны были обуздать. Нужен поиск не холодной политической «дружбы», а практик радикальной близости, прошедших через горнило отчуждения и даже войн.
Подводя итог, можно подчеркнуть, что наследие Паоло Вирно, хотя его и принято воспринимать в русле постопераизма (что справедливо, учитывая влияние его «Грамматики множества» на анализ современного производства), оказывается глубже политико-экономической теории. Его центральный вопрос — о негативности, заложенной в самую основу языка и человеческого существования, — сегодня не теряет остроту. В эпоху, когда эта негативность вырвалась на авансцену социальной и политической жизни, необходим новый синтаксис для человеческого общежития. Он означает не наивную веру в добрую или злую природу человека, а мужество «отрицания отрицания» — способность увидеть даже во враге «не не-человека», а в себе — не только удобную сторону «доброго» защитника.
Редакционный комментарий
Редакция РИ поздравляет наших читателей с Новым годом! За минувший год нам удалось значительно расширить нашу аудиторию и выйти на обсуждение тем, которые не вполне вписывались в проблематику политического консерватизма, что и потребовало изменения нашего доменного имени. Ушедший из жизни в прошлом году итальянский мыслитель Паоло Вирно явно не может быть отнесен к представителям консерватизма, тем более любопытно его указание на то, что «сдерживание зла» представляет собой определенный компромисс со «злом», в чем этот теоретик и усматривал главный порок христианской концепции «удерживающего». Безусловно, христианская антропология во многом строится на представлении о неустранимости «зла» из мира и необходимости его сдерживать при невозможности его окончательно преодолеть. И хотя эта антропология кажется нам убедительнее, чем левый оптимизм, действительно в христианском консерватизме всегда присутствует соблазн своего рода «мирного сосуществования» со злом и даже «оправдания» зла в качестве неотъемлемого атрибута земного бытия. Этого соблазна следует по возможности избегать.
Обсуждение
Об авторе: Степан Межуев
Пишите нам свое мнение о прочитанном материале. Во избежание конфликтов offtopic все сообщения от читателей проходят обязательную премодерацию. Наиболее интересные и продвигающие комментарии будут опубликованы здесь. Приветствуется аргументированная критика. Сообщения: «Дурак!» – «Сам дурак!» к публикации не допускаются.
Без модерации вы можете комментировать в нашем Телеграм-канале, а также в сообществе Русская Истина в ВК. Добро пожаловать!
Также Вы можете присылать нам свое развернутое мнение в виде статьи или поста в блоге.
Чувствуете в себе силы, мысль бьет ключом? Становитесь нашим автором!
