Анализируя отношения «Запад — Россия»
В своей предыдущей статье «“Остров Россия” в чужой и в своей игре (заметки на полях Вадима Цымбурского)» на примерах была продемонстрирована прогностическая сила почившего в 2009 г. российского учёного, редкая для экспертного сообщества как в гуманитарной науке вообще, так и в политологии в частности. Точность целого ряда прогнозов и предостережений заставляет прислушаться к автору, голос которого при жизни оставался во многом «гласом вопиющего в пустыне». К тому же мы обнаруживаем, что свои «предсказания», как и подобает учёному, Вадим Цымбурский делал не по наитию, а на основе системного исторического анализа, выстраивающего закономерности с учётом некоторой общей инертности социального бытия, и в то же время его неизбежной диалектичности.
Все в России помнят, а тем, кто не помнит, недавно напоминали о том, что российский президент был первым из руководителей мирового уровня, кто позвонил американскому президенту после террористического акта, символом которого стало крушение башен-близнецов на Манхэттене. Этот исторический звонок — настоящее чудо эмпатии на фоне других событий со множеством жертв как в России, так и в мире — был сделан на седьмой год Дейтонских соглашений, спустя два года после бомбардировок Югославии в ходе косовского конфликта, за два года до вывода российского контингента из Приштины, варварского погрома Ирака и начала интеграции отечественного образования в Болонскую систему, без малого три года до вступления в НАТО стран бывшей российской Прибалтики, за пять лет до начала участия России в санкциях против КНДР и примерно столько же до Мюнхенской речи, за девять лет до присоединения России к санкциям против Ирана и отказа от поставки оплаченных им комплексов С-300, а также до подписания договора СНВ-III, за декаду до воздержания России от голосования по Резолюции СБ ООН касательно Ливии, тринадцать лет до свержения украинского президента Януковича — после которого ещё десять лет оставалось до падения власти Асада в Сирии.
В общем и целом, тот звонок, который повлек за собой доступ американских войск в бывшую российскую Среднюю Азию, входит в цепь событий, которые характеризовали прерванную лишь ограниченным блицкригом 2008 г. полосу сплошных уступок России на дальних подступах и на пространстве своих «лимитрофов», по классификации Цымбурского, заимствованной им из работы Михаила Ильина «Очерки хронополитической типологии» (1995).
Об Украине мы здесь не говорим, так как она, по недвусмысленным формулировкам Цымбурского в статье «Земля за великим лимитрофом» (1995), большей своей частью входит в состав не лимитрофа, но исторического и геополитического ядра нашей страны, разделённого искусственными границами. На этом направлении, отмечает он, лимитроф начинается в районе Днестра, но никак не Днепра.
Согласно М.В. Ильину в пересказе Цымбурского, контроль над лимитрофами (которые нам привычнее называть «периферией») позволяет стране-цивилизации «окуклиться» в том историческом цикле, динамика которого противоположна динамике имперской экспансии, чтобы, сосредоточившись, вступить в новую фазу своего развития. Наоборот, утрата контроля над периферией даёт беспокойным большим соседям, поглотив лимитрофы, подобраться к жизненно-важным для страны ресурсам и центрам, с тем чтобы поставить их прямо или косвенно под свой контроль, что в итоге угрожает самому её существованию, а тем более «тихому и безмолвному житию». Отторжение периферии, дальнейшее ослабление и подчинение бывшей империи по частям Цымбурский характеризует доходчивой зоологической метафорой: «империя поедает империю».
Почему так получилось, что в период, когда России необходимо было сосредоточиться и «окуклиться» после перенапряжения ХХ века, она стала интенсивно разменивать все свои ресурсы, включая самый невозобновляемый из них — время, на бесплодную игру с Западом и плебейскую демонстрацию роскоши? В ходе этой игры постепенно набиравшая обороты патриотическая риторика, помимо её предназначения для внутреннего спроса (прежде всего, для прикрытия либеральных реформ в области образования, здравоохранения и т.д.), играла роль скорее шантажа «бывшего», чем идеологии нового курса. Пыталась войти в «клуб» и сделаться союзником всего Запада или одной из его противоборствующих частей (в том числе выстраивая отношения с правыми партиями, для чего с избытком креативности взращивался образ Дугина), «подсадить» Европу на свои углеводороды и одновременно стяжать сомнительную славу её сырьевого придатка, интегрировать свою науку в западную в рамках «академической унии» (термин Д.В. Винника[1]) вместо наращивания знаний и изобретений, пригодных для обмена; вкладывала национальный доход в западные бумаги, давала своим вельможам вместе с другими колониальными царьками скупать центр Лондона и Лазурный берег, хвастаясь даже не личными достижениями в предпринимательстве, а распродаваемым богатством национальных недр; держала детей нобилитета в школах и университетах тех стран, которые якобы должны были опасаться её гнева. В итоге дело дошло до того, что Россия вынуждена воевать практически со своим двойником на своей исконной земле, не будучи в силах отодвинуть экзистенциальную угрозу за лимитрофы.
Но и в этих условиях, судя по кумулятивному эффекту от всего, что мы слышим и видим, рефрен обращения к Западу как к «бывшему», восстановление отношений с которым желанно, остаётся подлинным содержанием всех угрожающих, укоряющих и просительных интонаций. Обострение отношений с Западом, происходящее по его инициативе (о чём нам так же, не особенно заботясь о связности, не устают напоминать), ситуативно выдаётся за нашу собственную решимость идти самостоятельным курсом, ни цели, ни содержания которого не видно: ведь даже следование «традиционным ценностям» сугубо декларативно, а кроме того, Запад может в любой момент вернуть себе опору на эти самые ценности, и что тогда? Папа Лев XIV уже похвалил своих молодых гвардейцев за выбор поистине мужской профессии, шествия Corpus Christi собирают всё больше людей в странах как романского, так и англо-саксонского ареала, лишь предвзятая журналистика не видит «правого поворота» на самом Западе, не сулящего России ничего лучшего, чем все остальные тамошние повороты. Почему, всё ещё владея оружием, исключающим сценарий блицкрига по отношению к нам (и пока мы владеем им, можно считать гарантированным, что применяться будут другие стратегии), мы практически ничего не можем предъявить миру, кроме этого единственного средства, угроза которым априори сильнее исполнения?
Ответ на поставленный вопрос может строиться в двух системах координат. Одна из них связана с анализом формирования элит, другая — с анализом самой системы «Запад—Россия», который как раз и был предложен Цымбурским в его программной статье «“Европа—Россия”: “третья осень” системы цивилизаций» (1997). Элитистика, несомненно, важна для исследования и предсказания многих процессов, но в рамках больших тем она может уводить от цели. Ведь исследование, заставляющее нас взойти к истокам «великой криминальной революции» 1990-х, далее поведёт к формированию партийного аппарата, в конце концов к социалистической революции, к формированию предшествующего ей аппарата и разложению сословного общества… Но мы, пожалуй, нигде не найдём ответа на вопрос о том, почему русский народ в целом не выработал из себя элиту лучшего качества. Не с Луны же она свалилась, в самом деле. Скорее, само качество элиты есть симптом кризиса более общего, цивилизационного масштаба. И если народ остаётся субъектом действия (конечно, не в абстрактной массе, а всякий раз в тех узлах, где появляется сознание и наличествует компетентность), то понимание общей природы кризиса будет необходимой предпосылкой для выхода из него.
Цымбурский анализирует отношения «Запад—Россия» как сложную трёхсоставную систему, что позволяет ему аргументированно выделить и описать цикл этих отношений, основанный на «сверхдлинных военных циклах» в истории Запада. Но почему цикл наших взаимоотношений с Западом, который он также называет «европохитительским циклом» (Россия периодически тщетно пытается перетянуть на себя Европу, «похитить» её), диктуется всегда Западом и никогда не нами самими? Причина этого донельзя банальна: Запад, к нашему времени освоивший Северную Атлантику как своё «внутреннее море», намного больше России, что вкупе с опережающим развитием усваивает ему роль «цивилизации-планеты», а России — роль «цивилизации-спутника», подобную той, которую традиционно играла Япония при Китае. Сходство японской культуры с китайской не делает Японию частью Китая, не только политически, но и культурно; так же точно и объём российских заимствований с Запада не сделал Россию частью романо-германской, атлантической цивилизации.
Мы самобытны, но мы находимся в поле притяжения. Заметим, что признание этого факта и отсутствие шапкозакидательства нимало не делает Цымбурского ни западником, ни сторонником сдачи на милость победителей. Наоборот, именно понимание огромности Запада и его избыточного, иррационального влияния на нас приводит к необходимости для России воспользоваться преимуществами своего «островного» положения, чтобы не быть поглощённой и разделённой теми, кто никогда не признает её «своей» как целое, как члена «клуба», но лишь хочет иметь по частям, как потенциальное «жизненное пространство» для себя. (Отсюда на Западе то нигилистическое отношение к российской самобытности, которое в силу отмеченного влияния постоянно инфицирует и саму Россию).
Тому, что Русь допетровского времени мало участвовала в европейских делах (даже Ливонская война велась у границ, то же самое касается споров с Литвой и Польшей за «отчины и дедины» Рюриковичей), можно находить комплексные причины, но факт, что с точки зрения самосознания она и не считала себя обязанной вмешиваться в дела неправославного мира. Готовая теоретически нести хоругви своей веры во все стороны света, она не участвовала в «оркестре» европейских (как и азиатских) держав, была в своём собственном представлении уединённым «островом», — здесь Цымбурский ссылается на Филофея, справедливо понимая его «Третий Рим» именно в этом духе, — где каждый мог спастись через крещение, и только порабощённые мусульманами восточные патриархаты чуть-чуть выводили её суверенитет, в форме мирного покровительства, за пределы естественных границ. Прирастание же Сибирью было процессом скорее стихийным, нежели проективным, и хорошо укладывалось в понимание тем же Филофеем Руси как «пустыни» на краю мира. Неудивительно, что в статье «“Городская революция” и будущее идеологий в России» (2002) учёный усматривает значительный потенциал в обращении к культурным формам Московского царства, в своего рода «контрреформации», необходимой после фиаско сверхамбициозных петербургского и советского периодов. Добавим, что в промедлении с началом этой «контрреформации», которая должна быть, конечно, творческой, — ибо будет и «контрреволюцией» по отношению к цивилизации мегаполиса, — может усматриваться непосредственная причина того, что современная российская культура носит по большей части характер вакуума.
Я бы поправил Цымбурского в следующем тезисе: «Петр I — европейским культурным креном — создает лишь предпосылки новой российской геостратегии. Сам он, как и предки его — московские цари, не выходит за пределы автономной балтийско-черноморской конфликтной системы, включавшей Россию XVII в. вместе с Польшей, Турцией и Скандинавией»[2]. На самом деле, как Алексей Михайлович принятием нового обряда показал себя василевсом не только Великой, но и Малой и Белой Руси, так Петр введением европейских культурных форм подал заявку на строительство европейской империи. Это не означало непременно необходимости завоеваний (вопреки распространённому заблуждению, лозунгом империи не всегда является «Plus ultra», и во многих случаях она стремится скорее удерживать, чем приобретать), но создавало перспективу вмешательства в европейские дела как «наши общие», которая не замедлила последовать при преемниках безвременно умершего императора. «Окно в Европу», таким образом, вызывает нарекания в российском обществе совершенно обоснованно: дело не в попытке — несомненно, оправданной — заимствовать и начать самостоятельно производить научные и технические достижения, а в непомерной амбиции, грозившей в перспективе тем истощением национальных ресурсов (демографических, душевных, интеллектуальных), которое накопило свой кумулятивный эффект к последнему веку с четвертью.
При преемниках Петра, отмечает Цымбурский, российско-европейская система попадает в цикл, состоящий из следующих фаз: а) Россия участвует в западных раскладах, соблазняясь призывами одной их противоборствующих на Западе сил и выступая из своей изоляции; б) в результате нарушения баланса сил следует нашествие с Запада на Россию; в) Россия, заманив врага вглубь своей территории, побеждает и обретает новое могущество; г) Запад, на время лишившийся «биполярности», консолидируется против неё; д) Россия уходит в изоляцию[3]. Череда потеплений и охлаждений вписывается в круг, на основании которого Цымбурский говорит уже о «третьей осени» наших взаимоотношений с Европой, цитируя в эпиграфе Ахматову: «Всем стало ясно: кончается драма, / И это не третья осень, а смерть».
Нетрудно заметить, что «европохитительский» цикл, как было сказано ранее, диктуется внутренней динамикой самого Запада. Консолидированный Запад, как показывает история, всегда был способен держать Россию на расстоянии; хотя и ему не удавалось поставить под свой контроль цивилизацию-спутник. Но с давнего времени Запад, достаточно изолированный от остального мира для того, чтобы развиваться самодостаточно, был разделён в себе самом — «биполярен», как говорит Цымбурский. (Эту особенность отмечает также И. Валлерстайн в «Мире-системе Модерна», описывая борьбу за гегемонию, и ещё ранее А.Е. Едрихин в своём кратком очерке внутризападной борьбы за гегемонию в XVI-XIX веках). В результате возникала закономерность, когда «энергию своего “европохитительского” цикла Россия черпает в динамике западного милитаризма»[4]. Можно добавить, что на протяжении описываемого исторического периода — петербургского и советского — Запад и Россия провоцировали друг друга слабостью. Запад «раскрывался» для вмешательства России в силу своих внутренних конфликтов; Россия, вовсе не желая того, всё время поддерживала в экспансионистском Западе миф о себе как о «колоссе на глиняных ногах», который вызвал три кровопролитнейшие войны, а кроме того, влиял и влияет на самовосприятие внутри России.
Однако теперь, по мнению Цымбурского, ситуация изменилась. Это центральный момент, где его концепция переходит в прогностику, и на него следует обратить особенное внимание. «Знамение времён» заключается в том, что Запад созрел для униполярного единства в самом себе. Проекция униполярности, которая легла от внутреннего единства трансатлантического гегемона на остальной мир, может быть подвергнута сомнению (остальной мир тоже не стоит на месте), но на берегах Атлантики «сверхдлинные военные циклы» замерли. С ними вместе замер и ритм русского «европохитительского цикла».
Здесь возникает парадокс. Цымбурский затрудняется объяснить, как так вышло: цикл замер на том этапе, когда Россия обычно уходила в «славную изоляцию» и начинала развивать свои внутренние территории; но на сей раз произошёл какой-то сбой, и вместо сосредоточения наша оголившая свои подступы крепость начала штурмовать Запад предложениями дружбы, пытаясь купить его как целое и, по старой памяти, по частям, активно торгуя ради того, чтобы принадлежать ему, своими жизненными интересами.
Вероятно, сбой в историческом поведении России (который так безошибочно был опознан по культурным признакам всеми любящими её с самого начала 90-х, пока многие из них не дали пустить себе приятную пыль в глаза патриотической риторикой) достаточно удовлетворительно может быть объяснён сбоем в общей системе, которая включала в себя наш «европохитительский цикл». Запад уже не тот, но если слухи о его близкой смерти со времён Шпенглера остаются сильно преувеличенными, то его привлекательность — и как привлекательность силы в том числе — с возникновением униполярности лишь возросла. По трактовке Цымбурского, к которой стоит прислушаться, Россия, находившаяся в 1980-е годы на пике своего могущества, в смущении отступила перед консолидированным, как и в предыдущие циклы, отпором бывших союзников, не из-за кризиса социалистической экономики, отставания в науке, технике или военном искусстве, а только по своим собственным внутренним причинам: фрустрация возникла из-за того, что завершившийся тогда цикл был очередной попыткой участвовать в делах Запада, и эта попытка, натолкнувшись на глухое молчание «железного занавеса», исчерпала себя, а другого содержания не оказалось. Своей внутренней, автономной от мира цели, которая была во многом забыта Петербургской империей, социалистическое Отечество как целое, как присягнувшее Марксу и Энгельсу, не имело изначально. Уступив по итогам Второй мировой войны России лимитрофы, которые сами себя считают «центральной Европой», романо-германский мир замкнулся от неё как никогда ранее, и роковая русская влюблённость в «своего другого» (вспомним вовсе даже не ироническое восклицание Достоевского: «О, народы Европы и не знают, как они нам дороги!») оказалась как никогда ранее неразделённой. Поэтому следующий этап начался нетипично и парадоксально: «Никогда в прошлом откаты России из Европы не преподносились обществу как “возвращение в Европу”»[5]. Такую цену мы заплатили в конце очередного цикла за сбрасывание исторического самосознания «с корабля современности» в его начале, когда оно было заменено самосознанием классовым, вскоре устаревшим со стиранием самих классов.
Что же является первоочередной задачей в создавшемся положении? Владеющие инсайдами эксперты легко составляют целые списки задач; проблема в том, что их прогнозы почти совсем не сбываются, а работающая техника, в том числе техника социального действия, связана с прогностической силой науки. Тем же, кто инсайдами не владеет, не остаётся ничего иного, кроме внимательного изучения и осмысления самого этого создавшегося положения, с целью выработки мотивации к наиболее адекватным действиям. Важно только помнить, что такая мотивация в принципе возможна только в контексте генеральной цели, а постмодернистская игра располагает к пассивным ситуативным реакциям (на которые гораздо больше похоже то, в чём мы увязли ныне), тем более что её правила заданы не нами: они выражают, как любая мода, лишь материальное господство гегемона и внешнюю периферию его действительного мировосприятия.
То, что исцеление разделённой ранее главы мирового Рима — наследующей идентичность Первого Рима цивилизации-гегемона — есть факт апокалипсический, само по себе принадлежит, как минимум, к разряду культурных фактов. Этим объясняется, наверное, то, что в конце жизни Цымбурский обратился к интерпретации Апокалипсиса, и я сознаю, что недооценил вначале ту последовательность мысли, которая могла привести его к столь нетипичному интересу для светского учёного высокой квалификации, каким он был. Но даже с учётом сказанного, в нашей научной культуре (да и мировой, хотя как раз на Западе в этом плане всё сложнее) голос такого учёного должен был оставаться «гласом вопиющего в пустыне». Эсхатологию используют сегодня как дешёвый ресурс: для провокации, для разогрева, для вытягивания на «переговорный трек». Мы можем вспомнить, однако, что когда-то её, распределённую в другом ритме и устами аскетов, а не демагогов, хватало на то, чтобы удержать страну над разверзшейся пропастью. Но в этом плане для нас актуальнее, пожалуй, не описания битвы на поле Мегиддо, а послания семи церквам в первых главах этой замечательной книги. Серьёзность, с которой начнётся обретение себя (пока только имитируемое), при таком экстремальном сжатии перспектив, какое постигло нашу страну одновременно в демографическом, научно-техническом и геополитическом планах, может носить лишь предельный характер, и только по-настоящему обретшие веру люди будут на неё способны. Всё остальное оказывается уже изжитым и располагает к прикрываемому бравадой отчаянию.
[1] Винник Д.В. Академическая уния и «интернационализация науки» как средства ограничения суверенитета // Наука. Общество. Оборона. 2024. Т. 12. № 1. С. 2.
[2] Цымбурский В.Л. «Европа–Россия»: «третья осень» системы цивилизаций // Остров Россия. Геополитические и хронополитические работы. 1993–2006. М.: РОССПЭН, 2007. С. 109.
[3] Там же. С. 113.
[4] Там же. С. 118.
[5] Там же. С. 123.
Редакционный комментарий
Мы с большим удовольствием представляем вниманию читателей новую статью философа и религиоведа Ильи Вевюрко, посвященную осмыслению философско-исторической концепции Вадима Цымбурского. Автор рассматривает, наверное, важнейшее положение этой концепции, часто ускользающее из внимания исследователей, — представление о системе «Россия-Европа», в основе которой сопряжение двух разнородных цивилизационных организма, не способных ни слиться воедино, ни существовать порознь. Отметим только, что во многих работах Цымбурский, вне всякого сомнения, причислял Украину к лимитрофным территориям, в самом конце жизни он делал важную оговорку относительно Крыма и Новороссии, относя их к так наз. «шлейфу острова России», к тем частям лимитрофа, которые определятся в пользу России в случае дальнейшего наступления Евро-Атлантики. К сожалению, Цымбурский не успел разработать в полной мере геополитическое описание данного шлейфа, а это позволило бы выработать конкретные практические рекомендации, которые пригодились бы России в том будущем, которое стало нашим настоящим.
Обсуждение
Об авторе: Илья Вевюрко
Пишите нам свое мнение о прочитанном материале. Во избежание конфликтов offtopic все сообщения от читателей проходят обязательную премодерацию. Наиболее интересные и продвигающие комментарии будут опубликованы здесь. Приветствуется аргументированная критика. Сообщения: «Дурак!» – «Сам дурак!» к публикации не допускаются.
Также Вы можете присылать нам свое развернутое мнение в виде статьи или поста в блоге.
Чувствуете в себе силы, мысль бьет ключом? Становитесь нашим автором!
Очень глубокий и многослойный разбор темы. Цивилизация-спутник против цивилизации-планеты — метафора, которая заставляет задуматься о месте России в глобальной системе координат.