Что такое война?
Для ответа на этот вопрос нужно иметь некоторое «нормативное» определение понятия «войны». Собственно, «не так» начинается уже с определения понятий.
Прежде всего, обращает на себя внимание отсутствие дефиниций понятия «войны» как в непринятом проекте Международной декларации о законах и обычаях войны (Брюссель, 1874), так и в принятой Конвенции о законах и обычаях сухопутной войны (Гаага, 1907). В последнем случае косвенно можно сделать вывод, что под «войной» в документе понимается «тот случай, когда придется прибегнуть к оружию в силу событий, устранение которых при всем старании оказалось бы невозможным» и для этого вред тому, стал причиной этих событий, то есть врагу.
Женевская конвенция от 12 августа 1949 г. о защите гражданского населения во время войны, как и прилагающиеся к ней дополнительные от 8 июня 1977 г. Протокол I касающийся защиты жертв международных вооруженных конфликтов и Протокол II касающийся защиты жертв вооруженных конфликтов немеждународного характера, оперируют понятием «вооруженный конфликт, возникающий между двумя или несколькими сторонами», не давая ему формальной дефиниции и рассматривая войну как один из видов вооруженного конфликта.
В иностранных источниках – толковых словарях и энциклопедиях – за основу определения понятия войны берутся понятия: «conflict» (конфликт), само по себе многозначное и нечёткое понятие, «contest» (соперничество, противоборство, конкуренция) и «struggle» (борьба, сражение, противостояние).
Указание в качестве признака на применение вооруженных сил делает сомнительным использование ряда общепринятых уже терминов, например, «торговая война», «холодная война» и «информационная война». Сужает смысл понятия «войны» ограничение её достижением политических целей («война – это продолжение политики другими средствами»[i] и т.п.), поскольку политические цели – это цели по достижению, перераспределению и использованию политической власти, что, вообще говоря, оставляет в стороне сферы торговли, религии или морали (защита братского народа, например, или т.н. «гуманитарная интервенция»). Возможно поэтому, например, Webster Dictionary, не мудрствую лукаво, дает такую дефиницию:
«война – это противоборство (contest) между нациями или государствами, ведущееся с применением силы, будь то для обороны, для отмщения за оскорбления и исправления несправедливости, для расширения торговли, для приобретения территории, для достижения и установления превосходства и господства одной стороны над другой или для любых других целей».
В понятии войны подразумевается, обе стороны активно действуют друг на друга (противоборствуют), применяют средства одного рода (военные, экономические и др.), в противном случае, если, например, одна сторона применяет силу, а другая разве что пассивно сопротивляется, речь должна идти не о войне, но об оккупации или аннексии (в обычной жизни – о насилии). С этой точки зрения, Карл фон Клаузевиц не во всем прав, утверждая, что «война – это акт насилия, имеющий целью заставить противника выполнить нашу волю»[ii] .
Современные военные авторы обычно определяют войну как вооружённый конфликт, в котором соперничающие группы обладают силами достаточными, чтобы сделать исход конфликта в какой-то мере неопределённым. Вооружённые конфликты между несопоставимыми в военном отношении странами называются сегодня «принуждением к миру» или «военными экспедициями», в случае просто существенной разницы военных потенциалов – «интервенциями» или «репрессалиями»; а с внутренними группами (внутренние конфликты) – «восстаниями», «мятежами» или «гражданской войной».[iii]
Никак не урегулированным в правовом или терминологическом отношении является новомодное выражение «прокси-война». Этот феномен в рамках очерченного выше понятийного поля следовало бы назвать «квази-» или «псевдо-войной», поскольку сторона, ведущая прокси-войну, не применяет свои вооруженные силы на поле боя, но всего лишь оказывает своему «бойцу» такую помощь, без которой он не смог бы вести военные действия. Это двусмысленное положение сторон прокси-войны допускает многое, что исключает обычная война или вооруженный конфликт, например, сохранение дипломатических и экономический отношений.
Важным для уточнения дефиниции войны как применения силы является признак причинения ущерба. Действительно, если оружие применятся для демонстрации его возможностей (как испытание ядерного или ракетного оружия, например), то квалифицировать это действие можно разве что как угрозу.
Вообще, если искать что-то общее в конфликте, противоборстве и конкуренции, то это будет намерение нанести противной стороне существенный ущерб в определенной сфере: политической (безопасность, территория, управление), экономической (активы, ресурсы, материальные ценности), идеологической (религия, контроль массового сознания, культурные нормы и ценности) или символической (имидж, международный статус, авторитет).
Отсюда же – важный вопрос о том масштабе ущерба, который намеревается одна сторона (или обе) причинить другой. Ряд авторов на этом основании предлагают различать войну и вооруженный конфликт:
«Война, как правило, предполагает достижение захватнической цели путем нанесения неприемлемого ущерба для оборонительного потенциала противника или его полного уничтожения. Конфликту как локальному противоречию присуще ограничение объема наносимого ущерба и достаточность частичного уничтожения оборонного потенциала. Конфликт исчерпывается согласовательными процедурами. Война, как правило, завершается полной потерей способности или наступать, или оборонять страну»[iv].
Если обратиться к Военной доктрине Российской Федерации, утвержденной 25 декабря 2014 г., в которой даны определения ключевых военных терминов, то базовым в ней является определение понятия «военный конфликт»:
«военный конфликт – форма разрешения межгосударственных или внутригосударственных противоречий с применением военной силы (понятие охватывает все виды вооруженного противоборства, включая крупномасштабные, региональные, локальные войны и вооруженные конфликты)».
При этом если военный конфликт имеет «ограниченный масштаб», то он называется «вооруженным конфликтом».
Использование в Военной доктрине марксистской (на самом деле, конечно, гегелевской) терминологии, хотя и имеет некоторые эвристические преимущества перед позитивистским подходом, содержит ряд затруднений. Например, если противоречие, ставшее причиной войны, не разрешено, то следует ли считать войну продолжающейся, несмотря на соглашение между сторонами о её прекращении? Известно также, что Гегель под разрешением противоречия понимал его «снятие» (Aufgaben), что скорее следует понимать, как состояние, когда «внутрь» одной из сторон противоречия включается другая в некотором «обезвреженном» состоянии. Следует ли это – применительно к войне – понимать так, что проигравшая страна включается в состав победившей на условиях ограниченной автономии? Или как установление протектората?..
В ситуации вокруг Украины мы имеем не один, а несколько разных конфликтов. Одной стороны во всех случаях является Россия. Другой – Украина и так называемый «коллективный Запад», единство которого после прихода к власти Дональда Трампа дало трещину, что, наряду с прочим, дает право рассматривать США и ЕС(НАТО) как относительно самостоятельные стороны. Противоборство происходит в нескольких сферах.
- Военная сфера. «Специальная военная операция» (СВО) между Россией и Украиной, начавшаяся как своего рода военная экспедиция, довольно скоро приняла характер более-менее традиционной позиционной войны, хотя и с рядом особенностей. В частности, до сих ни одна из сторон официально не объявила войну другой, не прекращены спорадические переговоры и некоторые ограниченные временные договоренности (об обмене пленными, погибшими, временном прекращении огня). Также критически важными особенностями являются почти что абсолютная прозрачность поля боя и невозможность «решающего сражения». Можно сказать, что вся СВО – это одно решающее сражение, растянувшееся на несколько лет[v].
- Символическая, она же политическая, сфера, в которой осуществляется жёсткая борьба за «власть номинации» (Пьер Бурдьё), то есть за то, как квалифицировать участников конфликта (конфликтов) и их действия: «агрессор», «империалист», «(нео)нацисты», «(военные) преступники», «источник военной угрозы», «подрыв международного порядка (мира, основанного на правилах)», «защита русскоязычного населения», «суверенитет» и т.д., и будут ли легитимированы – признаны де факто и де юре – результаты борьбы в других сферах. По сути, это едва ли не самый важный и наиболее сложный «театр военных действий», от способности на котором «заключить мир», то есть достичь компромисса по ключевым номинациям, зависит будущее мироустройство. С ним же связано обстоятельство, на которое обращают внимание практически все аналитики, а именно – роль масс-медиа и публичного пространства в целом.[vi]
- Экономическая сфера: разного рода и уровня «санкции», «заморозка» российских ЗВР, запрет финансовых транзакций и т.п. Хотя финансово-экономические удары наносят обе стороны – как Запад, так и Россия – но их масштаб, конечно, несопоставим. При этом ситуация сложилась довольно нетривиальная. «Санкции» против России, с одной стороны, не наносят того сокрушительного эффекта, на который рассчитывают их инициаторы, а с другой стороны – страны ЕС сами существенно страдают от своих же «санкций», а выигрывают, однозначно, разве что США. Здесь же мы видим как геополитика пространств уступает геополитике потоков[vii]: разрушение логистики в региональном и глобальном масштабе делает практически неважным захват территорий для нанесения экономического ущерба или получения сверхприбыли.
- Гуманитарная сфера: официальные и полуофициальные запреты и ограничения в сфере спорта и путешествий, «отмена» русской культуры, уничтожение мемориалов и т.д. Особенно старается в этом направлении «культурная» Европа. Россия со своей стороны в такого рода действиях ограничивается протестами.
Что можно сказать относительно «прокси-войны»? Как уже отмечалось, это ситуация, которую нельзя считать ни войной, ни миром. Коллективный Запад (главным образом страны НАТО) поставляют на Украину вооружения и военную технику, разведывательную информацию, инструкторов, обеспечивают военную подготовку, а в ряде случаев, не исключено, также координируют операции, то есть ходят по самому краю прямых военных действий. При этом Россия после начала СВО практически лишена такой возможности. Иначе говоря, действия Запада носят односторонний характер и потому происходящее, скорее всего, следовало бы назвать «непрямой интервенцией».
И, разумеется, в данной ситуации ни о какой «позиции модератора» со стороны США не может идти речи, пока они: а) не прекратят окончательно и бесповоротно финансовую и военную (включая разведывательную) поддержку военных действий Украины, и б) не отменят введенные против России экономические «санкции», официально объявленная цель которых – «заставить Россию заплатить высокую цену» за её политику.
Резюмируя, можно сделать вывод, что мы имеем дело с новым видом тотальности войны, когда противоборство захватило практически все сферы государственно-общественной жизни, разворачивается в них относительно самостоятельно (со своими целями) и ведётся соответствующими этим сферам средствами.
В процессе анализа любого конфликта необходимо различать причину конфликта, то есть то, почему возник конфликт, и проблему конфликта – то, что препятствует его завершению. Одно не всегда совпадает с другим. Зародившийся конфликт, совершённые в ходе его действия и нанесённый ущерб, в определённый момент сам становится причиной своего продолжения. Очевидный пример – месть за погибших и за разрушения, желание компенсировать понесенные затраты или даже получить прибыль (а то и сверхприбыль).
Также следует различать причину и цель конфликта. Во-первых, цель всегда должна быть четко сформулирована теми и для тех, кто будет ее достигать (и не обязательно объявлена другим), в то же время причины могут иметь латентный характер, их приходится реконструировать из анализа ситуации. При этом цель может оказаться как «шире» причины, так и «уже». Во-вторых, цели действительные и цели публично объявленные могут не совпадать. В-третьих, причины существуют реально, поскольку содержатся в настоящем и (или) прошлом, а цели относятся к будущему, которое всегда – и особенно в войне – в той или иной мере вариативно, неопределенно и непредсказуемо. В связи с этим цели могут изменяться по ходу войны[viii]. Поэтому «перевод» причин в цели нередко является нетривиальной задачей.
Если говорить о причинах СВО, то прежде всего следует обратить внимание на судьбу Минских соглашений и так называемых «предложений Москвы по гарантиям безопасности», сделанных в декабре 2021 года.
От выполнения Минских соглашений, как известно, киевский режим долго уклонялся и в конце концов отказался, гаранты этих соглашений – Германия и Франция – не сделали ничего, а позже политики этих государств признались, что с их стороны эти соглашения были банальным обманом с целью выиграть время для восстановления боеспособности Украины.
«Предложения Москвы» включали в себя проекты двух соглашений: между РФ и США, РФ и НАТО. Главное в них – исключение военно-политического присутствия и контроля США и НАТО на постсоветском пространстве, прежде всего – на Украине, а также возврат НАТО к границам 1997 года (не исключено, что этот заведомо непроходной пункт заранее был предназначен для размена в рамках дипломатического торга). Назвать данные предложения «ультиматумом» («ультиматум Путина»), разумеется, неправильно, так как ультиматум предполагает применение силы к той стороне, которой он предъявлен, при её отказе от выполнения условий. Очевидно, что ни против США, ни против НАТО применять военную силу Россия не собиралась. В итоге и США, и НАТО придрались к факту «преждевременной» публикации предложений, а от самих предложений отделались бессодержательной отпиской.
Можно указать три причины СВО, которые могут быть подтверждены публичными заявлениями и действиями:
- судьба Донбасса, за который Россия взяла на себе ответственность ещё в 2014 году;
- политика США и НАТО, которые Россия расценивает как угрозу национальной безопасности;
- моральный ущерб политической субъектности и международному авторитету России в результате более чем двадцатилетнего демонстративного игнорирования её озабоченности приближением военной инфраструктуры НАТО к её границам.
В качестве причин и целей объявленной 24 февраля 2022 г. военной операции Президент РФ Владимир Путин назвал:
- провал тридцатилетних попыток договориться с ведущими странами НАТО о принципах равной и неделимой безопасности в Европе;
- продолжение агрессивной политики США и НАТО, недопустимое приближение их военной инфраструктуры к границам России, распространение её на Украину;
- необходимость недопущения превращения Украины в государство с ядерным оружием;
- исключение угрозы со стороны киевского режима военным путём вернуть Крым и Севастополь, а также захватить некоторые другие российские территории;
- «защита людей, которые на протяжении восьми лет подвергаются издевательствам, геноциду со стороны киевского режима»[ix];
- демилитаризация Украины, обеспечение её нейтрального и безъядерного статуса;
- денацификация Украины.
В указанном обращении Президент сказал, что «в наши планы не входит оккупация украинских территорий». Тем не менее уже в ходе СВО ipso facto было принято решение о включении в состав Российской Федерации Донецкой и Луганской народных республик, Херсонской и Запорожской областей Украины.
Что можно сказать о целях СВО сегодня?
Территориальные требования носят достаточно традиционный для войны характер, могут быть достигнуты де факто (вывод украинских войск и введение российских) и де юре (заключением соглашения), и окажутся достаточно устойчивыми, в том смысле, что для их изменения потребуется либо добровольное решение российской стороны (что крайне маловероятно), либо новая российско-украинская война.
Проблема нейтрального и безъядерного статуса Украины, как и её «демилитаризации», упирается в проблему выполнения соглашений. Нужно продолжать быть очень наивными и в очередной раз (после Минских соглашений и более ранних казусов) обманутыми, чтобы верить в выполнение этих соглашений при сохранении нынешнего или близкого ему политического режима на Украине и сложившейся еще до СВО – и тем более после её начала – международной ситуации.
Пункт про «денацификацию» – самый проблемный.
С одной стороны, единственный исторически успешный прецедент внешней денацификации – Германия – ни коим образом не подходит к современной ситуации.
С другой, на поверхности, так сказать, лежат требования предания русскому языку конституционного статуса второго государственного и, в связи с этим, отмена всех дискриминационных законов, принятых парламентом Украины после 2014 года в отношении русского языка и русскоязычного населения. Но, по сути, здесь кроется историческая и геополитическая проблема, на которую Президент указал, сказав в своём обращении об «анти-России».
Здесь же – причина, почему с Украиной невозможен «корейский» или «германский» сценарий прекращения войны. Привязка к термину «нацизм» создает впечатление, что дело касается какой-то идеологии, которую можно принять, отменить или запретить. Действительно, реванш идеологии крайнего украинского национализма Бандеры – Шухевича имел место, победил на Майдане (с западной поддержкой) в 2014 году и стал практически государственной идеологией на Украине. Но такое вряд ли случилось бы, если бы с 1991 года, если не ранее, Украина не пошла бы по пути формирования своей идентичности вначале как не-России (президент Украины Леонид Кучма: «Украина – не Россия», 2003 год), а потом и анти-России. Уже в период 2010-х годов на Украине существенной, если не основной, частью украинской национальной идентичности для значительной части населения стало негативное отношение к России и «москалям».
Отделение от Украины Крыма и части Донбасса еще более усугубили эту ситуацию, а после начала СВО враждебное отношение к русским стало доминирующим даже среди нейтрального ранее большинства населения. В связи с этим СВО довольно быстро превратилась из войны как бы «гражданской» в войну между двумя нациями, войну, отягощённую, по крайней мере, с одной стороны, крайним и ярым национализмом, чего не было ни в Германии, ни в Корее, ни во Вьетнаме[x]. Это не значит, что на Украине не осталось русских или бывшего братского украинского народа (причём и тех, и других три с лишним года активно перемалывают на фронте вследствие установленного киевским режимом возраста мобилизации), это означает, что их там мало и они не играют заметной роли.
После начала СВО и, в особенности, после провала быстрого, «крымского сценария», выяснилось, что текущие, промежуточные результаты процесса разворачивания конфликта скорее противоположны устранению причин и достижению большей части целей.
От формирования системы коллективной безопасности в Европе с участием России мы далеки, как никогда.
НАТО не только не отступило, но «захватило» еще две страны у границ России (Финляндию и Швецию), повысило свой политический вес в Европе и добилось того, о чём уже давно, наверное, перестало и мечтать: стремительного роста военных расходов стран-членов, их общей милитаризации и демонстративной подготовке к войне с Россией.
США, Европа и их сателлиты объявили экономическую и политическую блокаду России, отказались от всех норм международного права в отношении России (и не только её). Антироссийская позиция, исключающая не то что какие-то договоренности, но переговоры до «нанесения России стратегического поражения», в большинстве стран Европы стала своего рода bon ton.
«Нацификация» и милитаризация Украины достигли беспрецедентного уровня.
Да, с приходом Дональда Трампа на пост президента США в стане коллективного Запада произошёл некий раскол и междоусобица, обозначились перспективы переговоров, но в экономической сфере ситуация только ухудшилась, да и в политической сфере Трамп решает задачу только собственной символической (политической) победы над всеми. В военной сфере конфликта позиция США до сих пор неустойчивая, нет никакой уверенности, что завтра Трамп, у которого семь пятниц на неделе, не передумает и не решит возобновить или даже расширить военно-техническую поддержку киевского режима. И Трамп, на мой взгляд, торопится не только и не столько потому, что хочет получить Нобелевскую премию мира, сколько для того, чтобы не дать России победить, ибо внутри американского истеблишмента его многие «не поймут».
Вообще, позиция Трампа, что «эта война – война Байдена, а не моя», показывает, что в США отсутствует преемственность политики государства, а значит с приходом президента из другой партии ситуация может легко поменяться на противоположную. Нужны ли нам такие «гарантии» со стороны США, которые не проживут уже и двух лет? С таким подходом любая международная конфигурация сил, достигнутая с участием США, изначально оказывается неустойчивой.
Допустим, мирный план США с некоторыми корректировками в одну и другую сторону будет принят. Как можно охарактеризовать возникшую ситуацию?
С одной стороны, как победу России – мы наступали, какие-то наши требования приняты, в чём-то в некоторых сферах коллективный Запад нам уступил, но при этом, собственно, вернул нам наше.
С другой – как её поражение, поскольку ни причины, в сущности, не устранены, ни цели в полной мере не достигнуты (разве что их временная имитация).
Примерно то же самое могут утверждать наши противники, в частности Украина сейчас обустраивает себе позицию, что она победила уже тем, что не потерпела сокрушительное поражение, не капитулировала, а под давлением союзников заключила мирный договор (по типу Минских соглашений, с которыми киевский режим давно научился обращаться).
То есть, каждая из сторон окажется в неустойчивой ситуации контрдифферентности: и победа, и поражение, и ни победа, ни поражение.
Вернемся к различению причин, целей и проблемы конфликта. Как уже отмечалось, за время конфликта, тем более длительного, некоторые причины и цели могут утратить своё значение (например, в силу реальной невозможности их достичь) или трансформироваться. Поэтому ключевое значение имеет проблема (выхода из) конфликта.
Центральным здесь является вопрос с «анти-Россией», а именно – как минимум, исключение со стороны Украины, или через неё, или при её посредстве какой-либо угрозы безопасности России в обозримом будущем. Интересы США, скорее всего, продолжат смещаться в Азиатско-Тихоокеанский регион, к противостоянию с Китаем. Европа без поддержки США и непосредственно, не через Украину, на агрессию против России не решится.
Характерной чертой Нового мирового (бес)порядка является то, что «бумажные» договора, выполнение которые держится на доброй воле участников (включая т.н. «гарантов»), превратились в довольно эфемерные сущности, даже при внесении изменений в конституции. Сегодня требуются реальные, материальные гарантии, способные существовать сами по себе.
Что в нашем случае могло бы стать ultima ratio для Украины к заключению мирного договора и, одновременно, гарантировало бы его выполнение?
Представляется, что этим, как в старые добрые времена, мог бы стать контроль территорий и потоков (логистических маршрутов)[xi].
Думается, что эта задача могла бы быть решена посредством:
- оккупации достаточно широкой причерноморской полосы Украины с выходом к Приднестровью и Гагаузии,
- присоединения к России исторически русского города Николаева, и
- превращения Одессы в порто-франко под совместным российско-украинским управлением.
Реализация первого пункта обеспечит полную и окончательную демилитаризацию Украины в военно-морской сфере, исключит морские (и в значительной мере воздушные) угрозы черноморскому побережью России, судоходству и трубопроводному транспорту в Черному море. При этом, вообще говоря, нет необходимости присоединять указанную полосу к Российской Федерации на веки вечные, достаточно, например, на 50 лет, с обязательством вернуть эту территорию Украине, с условием, что она будет выполнять все остальные условия мирного договора и не размещать никакие вооруженные силы в данной зоне (аналогом здесь может служить Гонконг).
Такая территориально-политическая конфигурация создала бы в будущем хорошие позиции для ведения торгово-экономических переговоров с новой Украиной, развития совместных производств и налаживания крепких добрососедских отношений.
[i] Карл фон Клаузевиц. О войне: В 2 т. / М.: «Издательство АСТ»; СПб. Terra Fantastica, 2002. Том I. С. 47.
[ii] Клаузевиц. Там же. Том I, стр. 22.
[iii] Толстых В.В. Нормативно-правовое закрепление понятия «война» в российском и международном праве // Academy, 2017.
[iv] Агеев А.А., Анисимов О.С., Летуновский В.В. О современной сущности войны // Военно-юридический журнал, 2008. № 2.
[v] «Другой же особенностью современной войны является её принципиальная неограниченность во времени. При всей их частоте европейские войны второй половины XVIII, XIX и первой половины XX века оставались, как правило, быстротечными. Это было неизбежным следствием сражения как центрального элемента модерной европейской войны, её кульминационной точки, в которой нарастающая концентрация усилий оборачивалась победой одной из сторон. Именно концентрация усилий и зависящий от неё решительный исход становятся всё более проблемными. Ввиду развития средств разведки, а также интеграции разведки и средств боевого поражения почти самоубийственными становятся сколько-нибудь значительные сосредоточения войск, обеспечивавшие прорыв фронтов в Первой и Второй мировых войнах. Позиционный характер, который неизбежно принимает в силу этого обстоятельства вооружённый конфликт противников, находящихся на одном технологическом уровне, заставляет, в свою очередь, пересмотреть место этого конфликта в жизни государства и общества». Таки В. Возможности развития: о политике в условиях военного конфликта // Россия в глобальной политике. 01.03.2024.
[vi] «И здесь мы наблюдаем ещё одно важное отличие нынешнего конфликта от европейских войн конца XVIII, XIX и первой половины XX века. Он не только являет собой неудачу наступлений и попыток нанести противнику решительное поражение на поле боя, но и демонстрирует практически неограниченное пространство для репрезентативной манипуляции реальным положением, складывающимся «на земле». Принимая во внимание невозможность решительного исхода боевых действий, обусловленную соотношением противоборствующих сил и состоянием военных технологий, а также преобладание медийно-политического компонента конфликта над его собственно военной составляющей, можно сделать вывод о необходимости пересмотреть сам смысл победы и поражения». Таки В. Возможности развития: о политике в условиях военного конфликта // Россия в глобальной политике. 01.03.2024.
[vii] Никитаев В.В. Геополитика потоков против геополитики пространств // Русская истина. 23.01.2018.
[viii] «Первоначальные политические намерения подвергаются в течение войны значительным изменениям и в конце концов могут сделаться совершенно иными…» (Клаузевиц. Там же. Т. I, стр. 57).
[ix] В первую очередь имелось в виду население ДНР и ЛНР, независимость которых Россия только что признала и которые обратились за помощью.
[x] При этом обе «половинки» единой ранее страны более-менее сопоставимы по территории, населению и культуре, и на территориях обеих располагались силы, обладающие ядерным оружием.
[xi] О важности контроля потоков и маршрутов, например, вполне ясно сказано в Стратегии национальной безопасности США (ноябрь 2025 г.).
Редакционный комментарий
Мы возвращаемся к теме концептуализации основных понятий, на которых держится современное представление о войне. В декабре мы опубликовали фрагмент книги Вадима Цымбурского 1994 года «Военная доктрина СССР и России: осмысления понятий «угрозы» и «победы» во второй половине XX века», в котором шла речь о разных трактовках понятия «победа» в военной мысли. Политолог Владимир Никитаев предлагает свое видение современного контекста как этого понятия, так и сопряженного с ним понятия «угроза». С точки зрения автора, требует правого и теоретического переосмысления и само понятие «войны», утратившее прежнюю определенность в новых исторических условиях.
Обсуждение
Об авторе: Владимир Никитаев
Пишите нам свое мнение о прочитанном материале. Во избежание конфликтов offtopic все сообщения от читателей проходят обязательную премодерацию. Наиболее интересные и продвигающие комментарии будут опубликованы здесь. Приветствуется аргументированная критика. Сообщения: «Дурак!» – «Сам дурак!» к публикации не допускаются.
Также Вы можете присылать нам свое развернутое мнение в виде статьи или поста в блоге.
Чувствуете в себе силы, мысль бьет ключом? Становитесь нашим автором!
Все в статье сказано верно, но не сказано “главное”: в чем причина “бандеризации” постсоветской Украины?
Генеральной, интегративной причиной нынешней “бандеризации” Украины является идейная безликость постсоветской России, не способной предложить украинскому обществу какого-либо разумного проекта совместного будущего.
Главной внешней причиной “бандеризации” Украины стала агрессивная идеологическая политика Запада во главе США против постсоветской России: это сейчас, когда их главные цели по подрыву единства Русского мира достигнуты, они прикидываются друзьями РФ, надеясь при этом разорвать российско-китайский союз.
Главной внутренней причиной “бандеризации” Украины стала существенная деформация ее этнокультурного кода, вызванная выходом на мировую арену “западенцев” как представителей нового восточнославянского этноса, взращенного в лоне “униатской религиозной доктрины”. Западенцы смогли подчинить своей воле жизненные устремления украинских малороссов, великороссов и белорусов
Материал интересный, но печально, что в статье присутствует изрядное количество опечаток.
Печально не обилие опечаток в тексте статьи, а запоздалость и потому неэффективность политических решений Кремля на демонстративные вызовы США, когда кровавый, безумный переворот в Киеве происходит в 2014 году, а открытое отрицание его легитимности начинается РФ лишь в 2022, когда для Украины уже все решено и фашистская власть в стране вполне закрепилась: все вовремя надо делать
Кремль должен более бережно относиться к священным символам самостоятельности российского государства в виде национального гимна и флага, отвечая на всякие попытки их принижения кем-либо решительными бескомпромиссными действиями по защите чести и достоинства российской державы. Без выполнения этой максимы невозможно воспитать граждан в духе патриотизма.
Война как «сфера» или как срыв?
Вы начинаете с обстоятельного обзора дефиниций войны и классифицируете её как один из видов вооруженного конфликта, противоборства в нескольких сферах. Это аналитически ценно, но оставляет за скобками ключевой вопрос: является ли война нормальным состоянием политической жизни или её фундаментальным срывом?
С точки зрения СМД-методологии, формула Клаузевица «война есть продолжение политики другими средствами» — это не просто неточность, а свидетельство методологического сбоя. Деятельность определяется не целями, а средствами и способами организации. Смена средств с коммуникации и конкуренции замыслов на вооруженное насилие означает прекращение Politics и, следовательно, прекращение политической деятельности как таковой. Война — это не «ещё одна сфера» наряду с экономической или символической, а катастрофа разума, отказ от публичного пользования им (говоря языком Канта) и переход к инстинктивному противоборству.
Ваш тезис о «новом виде тотальности войны» лишь подтверждает это: когда конфликт захватывает все сферы и разворачивается в них «относительно самостоятельно», это означает не расширение политики, а её полное разрушение и замену стихией насилия.
Таким образом, из позиции деятельностного подхода ответ о причинах этой войны и о средствах прекращения войны – это вопрос о деятельности.
Власть РФ начала операцию 24.02.2022 по главной причине: отрицания субьектности Украины. РФ была уверена в отсутствии субьектности Украины и продолжает даже сейчас на этом настаивать (не Украина воюет с РФ, а “коллективный запад”). Таким образом, для РФ война представлялась как средство “поправить” реальность в соответствии с представлением о реальности. Представление о реальности, повторюсь – “Украина не политический субъект”. Это тотальное отрицание политической субьектности до начала сво транслировали пропагандисты (“мы бровь подымем и…).
Но реальность оказалась другой.
Пока РФ не признает субьектности Украины, она будет оставаться в сфере войны, продолжая настаивать на своем убеждении, что Украины не существует как самостоятельного политического субъекта.
А чтоьы окончить войну, надо сначала закончить ее на символическом плане – то есть отказаться от как оказалось ошибочного убеждения в бессубьектости Украины. И тогда возникнет сначала мыслительная, а потом реальная возможность вернуться из сферы войны в сферу политики. В сферу, где политические субъекты коммуницируют и мыслят, а не действуют насилием.
И у меня вопрос лично к вам: а вот вы, лично вы, можете выйти из войны с Украиной, признать её субъектность? я даже спрашиваю не про публичный текст, а не публично, для самого себя? если вы лично сможете это сделать, то лично вы закончите войну с Украиной. Вы лично признаете её право на самостоятельный выбор пути и ее право “игнорировать озабоченность РФ”.
А пока же я задаю вопрос к вам, как к политологу:
Где Другой? где Украина как субъект? Вы перечисляете причины исключительно из российского дискурса: «провал попыток договориться», «агрессивная политика НАТО», «судьба Донбасса». Украина предстаёт лишь как поле битвы, как «анти-Россия», как объект воздействия, но не как народ, имеющий собственное право на самоопределение.
Это аналитическая лакуна, которая не позволяет вам увидеть, что «денацификация» и изменение идентичности целого народа военным путём — это цель, обречённая на провал по своей сути (вы сами фиксируете рост антироссийских настроений);
что «нейтральный статус» Украины не может быть навязан извне, не превращаясь в форму оккупационного режима, даже если он закреплён в соглашениях.
Таким образом, публикуя этот ваш анализ как политологический, то есть претендующий на объективность и нейтральность, вы по факту создали апологетический текст. На поверхности у вас озабоченность поиском средств завершения войны. Так попробуйте признать политическую субъектность Украины и для вас, лично для вас эта война закончится. Вы, лично вы перестанете уничтожать Украину на символическом плане, представляя её в ваших текстах как бессубъектное образование.
Так что проясните пожалуйста, можете ли вы, в порядке мысленного эксперимента, представить Украину как самостоятельного политического субъекта?
Ваш пассаж про Бурдье – это подмена его истинной концепции.
Когда Бурдье говорит про “власть называть”, он говорит про номинацию, которая признана таковой не только тем, кто ее производит, но и теми, на кого она направлена, и — шире — всем социальным пространством. Это признание и есть символический капитал.
Представители власти РФ и пропагандисты на госканалах РФ номинируют: называют войну СВО, захват территорий «освобождением», регулярные войска противника «бандеровцами», “укронацистскими формированиями”, легитимную власть другого государства “шайкой наркоманов” и тп. Но эта номинация не признана ни теми, кого они так называют, ни международным сообществом, ни значительной частью самого российского общества (в смысле подлинного, а не навязанного страхом консенсуса). Более того, большое количество граждан РФ осуждено на реальные и большие сроки заключения, часто бо́льшие, чем за тяжкие уголовные преступления только за то, что они отказались признать эту властную номинацию. А десятки тысяч получили штрафы, принуд.работы за то, что они называют происходящее не так, как это требует власть рф. Поэтому власть называть правительство другой страны “шайкой наркоманов” — это попытка узурпировать власть называть, не имея на то действительного символического капитала. Это не «официальная номинация» в смысле Бурдье, а символическое насилие, которое пытается выдать себя за официальную номинацию.
Для Бурдье номинация — это не просто «присвоение имени», а успешный акт социальной магии, который создает саму реальность, потому что получает всеобщее признание. Когда государство выдает диплом, оно не просто «называет» человека образованным — оно делает его таковым в социальном смысле.
Со стороны власти РФ происходит не акт социальной магии, а классический ГАЗЛАЙТИНГ. То есть психологическое насилие. Утверждения про то, что «Россия не нападает, а освобождает» не создает реальности за пределами закрытой информационной среды, проплаченных ботов, манипулируемого или подавленного угрозой уголовного наказания населения. Да, массы манипулируемы. Это очень хорошо известно. Массы характеризуются внушением, заражением, подражанием и это общие механизмы с животным стадом. Но Бурдье не про это! про это Тард,. А Бурдье – про собственно человеческое, про отличное от животных.
Так что концепция Бурдье не имеет отношения к тому, что делает власть и пропаганда РФ.
Для украинцев, для Запада, для всех, кто не подчиняется российскому символическому насилию, это остается ложью. Акт номинации в таком случае проваливается: он не получает признания и не творит социальный факт.
Таким образом, власть РФ и пропагандисты осуществляют не номинацию, а симулякр номинации — псевдо-акт, который имитирует легитимное называние, но не обладает его силой.
Таким образом вы, на мой взгляд, стираете различие между успешным актом социальной магии (создающим реальность) и провальным симулякром. Сваливая и то, и другое в кучу «борьбы за власть номинации», вы создаете иллюзию, что все ярлыки в конфликте равноценны и равно произвольны.
Но это не так. Назвать агрессивную войну «освобождением» — это не просто «другая точка зрения» в символической борьбе. Это попытка газлайтинга, которая не получает всеобщего признания и потому не становится социальным фактом. Это не становится социальным фактом из-за угрозы уголовного наказания за озвучивание другой трактовки реальности. Именно это и отличает узурпированную пропагандистскую номинацию от подлинной власти называть, которую описывал Бурдье.
их номинации — не легитимная официальная номинация, а симулякр, попытка узурпировать власть называть без реального символического капитала.
Так что, на мой взгляд, концепция Бурдье не годится для описания ситуации, с её помощью происходит не описание реальности, а подмена, переинтерпретация реальности и создание ложно симметричной конструкции.
Если анализировать и другие ваши рассуждения, то ваш текст — это
цепочка методологических и этических подмен, которые в совокупности создают видимость нейтрального и объективного подхода, а на деле работают на оправдание имперской политики.
1. Подмена субъектности: «Украина как анти-Россия»
Вы называете Украину «анти-Россией», а её национальную идентичность — результатом «формирования не-России, а потом и анти-России».
В чем подмена?
Украина описывается не как самостоятельный исторический субъект, а как функция от России — сначала «не-Россия», потом «анти-Россия». Тем самым украинцам отказывают в собственной агентности: их идентичность — лишь производная от отношения к Москве, а не самостоятельный выбор европейского пути, языка, культуры. Эта подмена позволяет не обсуждать право Украины на самоопределение и выводить причины конфликта исключительно из «украинского национализма» и «западного влияния».
2. Подмена причины и повода: «объективные причины» без морального агента
Вы перечисляете «три причины СВО»: судьба Донбасса, угроза со стороны НАТО, моральный ущерб от игнорирования озабоченностей России. Цели объявляются «традиционными для войны» — территориальные требования, демилитаризация, денацификация.
В чем подмена?
Причины формулируются так, будто война случилась сама собой в результате накопления объективных противоречий. Игнорируется решающий пункт: война началась не из-за причин, а из-за решения. Решение о вторжении приняли конкретные люди в Кремле, и именно этот акт должен быть предметом этической оценки. Вы же растворяет агента в «причинах», превращая преступление в неизбежность (натурализация конфликта). Это подмена этики псевдо причинным анализом и виктимблеймингом. Напрашивается параллель с судебным разбирательством: “ответчик, зачем вы хотели убить эту женщину? – Ваша честь, она игнорировала мою озабоченность и просто не оставила мне выбора…”
3. Подмена политики насилием: «война как тотальность сфер»
Вы выделяете несколько сфер противоборства — военную, символическую, экономическую, гуманитарную — и заключаете, что «мы имеем дело с новым видом тотальности войны».
В чем подмена?
Война описывается как нормальное состояние политической жизни, просто расширенное на все сферы. Но с деятельностной точки зрения война есть прекращение политики, а не её расширение. Политика — это коммуникация и конкуренция замыслов (Politics). Применение вооружённой силы есть срыв этой деятельности. Называя войну «тотальностью», вы легитимируете её как форму политического бытия, а не как катастрофу разума. Это подмена деятельности силовым противоборством.
4. Подмена целей средствами: «денацификация» без этики
Пункт о «денацификации» вы называете «самым проблемным». Вы признаёте, что СВО привела к «враждебному отношению к русским» даже среди нейтральных украинцев, что цели скорее не достигнуты, и что исторический прецедент внешней денацификации (Германия) не подходит. Но тут же переводите разговор в плоскость идентичности: Украина стала анти-Россией, и поэтому «корейский» или «германский» сценарий невозможен.
В чем подмена?
Вы фактически признаёте провал «денацификации» как военной цели, но не делает вывода о преступности самих средств. Если цель не может быть достигнута военным путём и лишь усугубляет проблему, то продолжение войны не имеет оправдания. Вместо этого вы лишь констатируете сложность. Подмена здесь в том, что анализ эффективности подменяет анализ легитимности: можно обсуждать, насколько успешно идёт «денацификация», не задаваясь вопросом, имела ли Россия право её начинать.
5. Подмена ответственности: коллективные причины, размытый субъект
Вы возлагаете вину за срыв Минских соглашений на «киевский режим», Германию и Францию. Предложения Москвы по гарантиям безопасности были «отделаны отпиской». В результате война предстаёт как результат цепочки взаимных провалов и обманов.
В чем подмена?
Ответственность за конкретный акт — военное вторжение — распределяется на многих акторов, включая жертву. Это классический приём «ложной симметрии», при котором агрессор перестаёт быть таковым, а становится одной из сторон «конфликта». С этической точки зрения не имеет значения, насколько «обижена» была Россия: ничто не снимает ответственности с того, кто отдал приказ начать боевые действия. Вы же создаёте картину, где виновных нет, есть лишь «противоречия» и «провалы дипломатии».
Все эти подмены, на мой взгляд, объединены одной
целью: лишить конфликт этического измерения, заменив его на техническое описание причин, сфер и последствий. При этом вы используете методологический и юридический язык, создавая впечатление объективности. Но за этим фасадом скрывается последовательное оправдание имперской политики через растворение агента, отрицание субъектности жертвы и редукцию этики к прагматике.
И эта редукция этики – главный изъян вашего текста. Однако м включи вы хоть какое-то этическое измерение, этот текст не мог бы появиться. Возьмём категорический императив Канта – ну если бы все страны принимали решение о начале военных действий, если другая сторона “игнорирует озабоченности”, человечество бы взаимоуничтожилось.
Если взять этику Владимира Лефевра, то ваш анализ причин СВО вообще за границами любой этической системы, даже 2й. РФ принимает решение о СВО как вынужденном зле в ответ на зло (Донбасс, игнорирование озабоченности и тп). Но у Лефевра формула “зло плюс зло равно добро” – является злом как в первой, так и во второй ЭС.
Лефевр анализирует цели и средства. Но есть ли вообще у РФ цели??? или это только реакции и “озабоченность”? Какие цели, как цели автономного субъекта, достигает РФ в СВО? если предствить, что нет Украины, то какие вообще у РФ автономные цели, средством достижения которых могла бы стать СВО? этих автономных целей нет. Целей в деятельностном понимании. Есть реагирование. Россия утверждает, что ее спровоцировал “Киевский режим”. А свои цели какие? если это реакция на провокацию, то по Лефевру это зло как в первой, так и во второй ЭС.
Остаётся готтентотская этика. Это ваша этика? Вы можете отрефлексировать этические рамки написания вашего текста и дать свою версию?