К 140-летнему юбилею Николая Гумилева
В этом, 2026-м, году у Николая Степановича Гумилева, русского поэта, воина, путешественника, двойной юбилей. Один радостный – 140 лет со дня рождения: появился он на свет в дворянской семье корабельного врача 15 апреля 1886 года. Второй юбилей печальный: 105 лет со дня смерти поэта. 26 августа 1921 года его расстреляли в Петрограде. Сам он был уверен, что избежит подобной участи. Верил в свою славу, известность, авторитет.
Точное место расстрела и захоронения поэта неизвестно. Выдвигаются разные версии и ориентировки: микрорайон Бернгардовка в долине реки Лубьи, Ковалевский лес в районе Ржевского полигона, место «Лисий нос» недалеко от станции «Раздельная».
Первая супруга Гумилева – большая русская поэтесса Анна Ахматова – была уверена, что Николая Степановича расстреляли в районе Ржевка-Пороховые. Так или иначе, куда нести красные гвоздики, чтобы почтить память поэта – неизвестно, но существует несколько условных надгробий в местах предполагаемого захоронения Гумилева.
Опять же, расхожая версия гласит, что он стал первым русским литератором, расстрелянным чекистами. Это не совсем так: первым, на самом деле, оказался Михаил Меньшиков. Но Гумилев был известнее – казалось, впереди его ждала красивая, монументальная судьба, еще большая слава, потому что при всей своей значимости ни современниками, ни потомками его поэзия прочитана должны образом не была. Помехой тому стали разные обстоятельства. Рядом, например, находился Александр Блок, уже первые стихи которого не оставляли сомнений в его гениальности.
С Гумилевым – несколько иная история. Он двигался настойчиво, поступательно, неотвратимо. Не стану использовать пошлый, отдающий дурновкусием штамп – self-made man. Скажу по-другому и о другом: Николай Гумилев человек строжайшей, поразительной дисциплины, воспитавший в себе поэта, воина, человека. Причем, в его случае справедливо горьковское: «Человек – это звучит гордо». Горький в судьбе Гумилева присутствовал явно и осмысленно. Говорят, что он просил высшее советское руководство о помиловании поэта, но до кого надо не достучался. Гумилева расстреляли, а Горький с таким подходом не смирился и на семь лет уехал за границу.
В определенном смысле и один, и другой – и Горький, и Гумилев – ницшеанцы: ничто сверхчеловеческое им было не чуждо. Собственно, и Ницше при всей своей декларативности – герой романтический, старающийся возвыситься и преодолеть не только обстоятельства стесненного человеческого существования, но и мира вокруг. Мира, который надо сначала исследовать, а после завоевать, но прежде придумать, создать его в своей голове, в своем сердце. Как? При помощи Слова.
В оный день, когда над миром новым
Бог склонял лицо свое, тогда
Солнце останавливали словом,
Словом разрушали города.
Поразительно точное как идентификация и самоидентификация название выбрал для своего дебютного сборника стихотворений Гумилев – «Путь конквистадоров», пусть и считал он своей первой книгой «Чужое небо». Можно вспомнить такие строки:
И пел конквистадор,
Привязан у пальмы:
«До области ада
Изведали даль мы».
Да, Гумилев – путешественник, изведывающий даль, это известно, но исследует, изведывает он не только физические, но и метафизические территории. Он в принципе – и эта то ли раздвоенность, то ли многоликость для него характерна – существует в разных плоскостях. Гумилев выстраивает свою отдельную реальность – ту, где смерть должна стать не только советчиком, но и соперником. Я намеренно использую эти, в общем-то, кастанедовские понятия. Ведь у Гумилева при всем его земном продвижении очень много не только от поэта, но и от эзотерика, того, кто стремится выйти за привычные пределы.
Потому он и мчался покорять Африку. Это ведь тоже сюжет для биографии: – а какой писатель без биографии? – русский поэт, отправляющийся исследовать Черный континент. Поэт, приходящий в восторг, когда ему на пути встречаются живые существа, разбегающиеся в стороны при виде белого человека. В этом нет, на самом деле, никакого превосходства, доминирования. Фокус в другом – он состоит в том, что Гумилев наконец-таки вступил на terra incognita, попал в самый центр таинственного, неизведанного, того, где можно и нужно творить, создавать самому.
Соперничество – здесь очень важный критерий. Важный и для творчества, и для сотворения как такового. Всю свою жизнь – по факту, очень короткую жизнь: он был расстрелян в 35 лет – Гумилев занимается строительством самого себя, а вместе с тем и пространства вокруг. Он, как вспоминают очевидцы, был подчеркнуто некрасив (и при этом инфернально привлекателен): особенно часто вспоминают его вытянутую, длинную фигуру. В этом тоже есть что-то, с одной стороны, призрачное, а, с другой, символичное: как будто сам Гумилев пытался, подобно барону Мюнхгаузену, вытянуть себя за волосы из болота, устремив наверх, туда, где преодолевается человек и начинается сверхчеловек.
Возможно, это лишь образ, аллегория, но при взгляде на жизни поэта она, эта аллегория, превращается в констатацию факта. Гумилева любят сравнивать с Лермонтовым – и это сравнение, безусловно, имеет под собой основания. Михаил Юрьевич ушел из жизни еще раньше – на 27-м году жизни, но он успел сделать гораздо больше, потому что изначально был гением. Гумилев таковым не был и, более того, им по итогу не стал (точнее – не успел стать), но, определенно, мог бы стать, проживи он подольше. Потому что рос Гумилев над собой и с собой с каждым прожитым годом: укреплялся, становился собраннее, искуснее. И поэзия у него, в общем-то, такая же – очень крепкая, сбитая, идущая по рельсам и с курса своего не сбивающаяся.
Ему было куда идти и было ради чего идти. Из болезненного, хилого, байронического мальчика, воспитанного в дождливой атмосфере Кронштадта с туманом, наползавшим откуда-то из-за границы не только страны, но и реальности, вылупился настоящий герой. Он через две недели после начала Первой мировой войны записался добровольцем на фронт. Он сражался там не только мужественно, но и безрассудно – судачили, что, фраппируя, курил на бруствере, но главное – он бился за Родину и бился самозабвенно. За что и был награжден двумя Георгиевскими крестами.
На войне победить нужно. И в поэзии тоже. И женщину в любовной битве победить тоже необходимо. Как уже говорилось, соперничество и победа во вселенной Гумилева – это очень важные, системообразующие константы. Об отношениях с Ахматовой размышлять тут не стану: они, конечно, во многом мифологизированы, но напор, страсть Николая Степановича, несомненно, изумляют. Четыре раза делать предложение и три из них получать отказ, но своего все равно добиться, а после исчезнуть самому, уйти в свою отдельную реальность. Таков Гумилев.
Его называли «Царскосельским Киплингом». И для того имелось множество оснований. Киплинг – имперский поэт, но и Гумилев по-своему тоже поэт имперский; только он в первую очередь манифестирует империю внутреннюю. Ту, которая, как ему казалось, не может кончиться никогда, но все же она кончилась. С Лермонтовым, к слову, Гумилева во многом роднит именно это – бравирующее отношение к смерти, яростный спор с ней. Насколько далеко можно зайти в том, чтобы писать свою и только свою судьбу? Можно ли стяжать Фатум? Уверен (да, смелое допущение), что, как и Лермонтов, Гумилев не верил в то, что способен умереть так рано.
Безусловно, этому можно и нужно возражать. Например, приводить отрывки из стихов собственно Гумилева, где он как бы предчувствует смерть:
Он стоит пред раскаленным горном,
Невысокий старый человек.
Взгляд спокойный кажется покорным
От миганья красноватых век.Все товарищи его заснули,
Только он один еще не спит:
Все он занят отливаньем пули,
Что меня с землею разлучит.
Или вот окончание из уже упомянутого мною стихотворения «Конквистадор»:
А пламя клубилось
И ждал конквистадор,
Чтоб в смерти открылось
Ему Эльдорадо.
Все так, но большой поэт, особенно русский поэт, пересекавший Африку меж горбов верблюда с томиком Бодлера в руках, уходивший на войну и там перед пулями красовавшийся, не может не предчувствовать свою смерть. Но предчувствовать и верить, понимать, что умрешь – это совершенно разные вещи. Разве может случиться так, что все это кончится? Ведь еще столько неизведанных, таинственных пространств – тех, что нужно покорить и сделать частью себя и самому сделаться ими. Однако система, которая сталкивается с поэтом, оказывается еще самоувереннее. Она берет на себя роль Фатума во всей его неотвратимости, и спрогнозировать этого Гумилев не смог.
Официально поэта казнили за участие в «Петроградской боевой организации В.Н. Таганцева». Это тем страннее, что у Гумилева, по сути, нет ни одного политического стихотворения. Всего же по «таганцевскому делу» было казнено больше пятидесяти человек. Арестовали Гумилева 3 августа после заседания поэтического кружка, а 1 сентября опубликовали список осужденных, на тот момент уже расстрелянных. Смерть прошла как бы задним числом. Говорят, что встретил ее Николай Гумилев с достоинством, начертав на стене камеры: «Господи, прости мои прегрешения, иду в последний путь! Николай Гумилев». После чего, собственно, и ушел.
Удивительно ведь тут и то, что крутанись история иначе, и Гумилев мог бы стать вполне себе советским поэтом. Не в смысле присяге власти или декларации красных нарративов – стать типажно. Гумилев там же, где и Горький: он занят строительством сверхчеловека и сверхчеловеческого, доказательством того, что все возможно, абсолютно все – надо только идти к цели шаг за шагом, ничего не боясь. И это не значит, что у Гумилева не случалось минут отчаяния, малодушия, отвращения – случались, конечно. И война была ему отвратительна, и Африка грязна, но все это уныние сминалось, как жирная салфетка, и выбрасывалось вон, чтобы не беспокоило. Гумилев спешил жить – это понятно; гораздо важнее, что он умел наслаждаться жизнью, несмотря на все свои страдания и переживания (одна только Анна Андреевна как постаралась). Современные люди назвали бы это проживанием каждого момента.
Но вот от смерти физической скрыться ему, как и всем, не удалось. Отбросить ее, отодвинуть невозможно. Банальность, да, но звучащая как самая упрямая вещь на свете и во многом как приговор. Можно дисциплинировать себя, близких, мир вокруг, но не смерть. Она бесконтрольна. Гумилев это понимал, на самом деле. Ведь, если вчитаться в его стихи, то станет очевидно, что трагична у него не только любовь, но и в принципе всякий раз его герой терпит поражение. Победа важна, но выходит так, что она недостижима, а в поединке со смертью так точно.
Но, как писал Пастернак, «пораженье от победы ты сам не должен отличать». Вот и Гумилев в некоторые моменты своей жизни и не отличал, понимая: есть лишь один способ оставить частицу себя – верить в силу Слова и верить так сильно, так беззаветно, чтобы по-настоящему использовать, направляя, ее. И у Гумилева такая вера есть – это поражало и поражает меня в нем более всего. Сейчас, в век Тотальной Цифры, возможно, еще больше, чем раньше. Без этой веры и сам Гумилев, и его поэзия невозможны. Они просто не состоялись бы, но, по большому счету, не состоялась бы без нее и вся русская культура, а, значит, и все мы.
Редакционный комментарий
…
Обсуждение
Об авторе: Платон Беседин
Пишите нам свое мнение о прочитанном материале. Во избежание конфликтов offtopic все сообщения от читателей проходят обязательную премодерацию. Наиболее интересные и продвигающие комментарии будут опубликованы здесь. Приветствуется аргументированная критика. Сообщения: «Дурак!» – «Сам дурак!» к публикации не допускаются.
Без модерации вы можете комментировать в нашем Телеграм-канале, а также в сообществе Русская Истина в ВК. Добро пожаловать!
Также Вы можете присылать нам свое развернутое мнение в виде статьи или поста в блоге.
Чувствуете в себе силы, мысль бьет ключом? Становитесь нашим автором!
