200 лет со дня кончины Николая Михайловича Карамзина
Сергей Михайлович Соловьев вспоминал:
«попалась мне в руки и история Карамзина: до тринадцать лет, т. е. до поступления моего в гимназию, я прочёл её не менее двенадцати раз, разумеется, без примечаний, но некоторые томы любил я читать особенно, самые любимые томы были: шестой – княжением Иоанна III, и восьмой – первая половина царствования Грозного; здесь действовал во мне отроческий патриотизм: любил я особенно времена счастливые, славные для России; взявши, бывало, девятый том, я нехотя читаю первые главы и стремлюсь к любимой странице, где на полях стоит: «Славная осада Пскова». Живо помню, как я ненавидел Батория; по целым дням мечтал я: а что, если б вдруг сам царь Иван принял начальство над воском и разбил бы Батория, взял бы опять и Полоцк, и Ливонию? Представлялось живо, с каким торжеством Иван въезжает в Москву, ведя пленного Батория. Мечталось мне и то: а что, если по какому-нибудь счастливому случаю отыщут продолжение Карамзина? Двенадцатый том мне не очень нравился, именно потому, что в нем описывается одни бедствия России, и как нарочно автор остановился там, где должен начаться счастливый поворот событий».
Михаил Погодин, в молодости рьяный оппонент Карамзина, достигнув зрелости, повествовал при открытии памятника историку в Симбирске в 1845 году:
«Нет, Карамзин не льстил самодержавию; но, изучив русскую историю более всех, зная ее лучше всех, посвятив ей тридцать лет своей жизни, он одобрял самодержавие по внутреннему своему убеждению, считая это правление спасительным для пользы и славы Отечества.
Говорить это пред лицом поколения, воспитанного в других началах, говорить в ущерб своей славе, против общего мнения всей Европы, принять историку на себя подозрение в недобросовестности, – о, для этого Карамзин имел нужду, может быть, еще более в том гражданском мужестве, которое внушало ему правдивые речи государям».
Константин Аксаков, некогда ученик Погодина, писал в 1848 году, в речи в пару Погодинской:
«[Карамзин] подвинул наше отвлеченное общество, подвинул нас к сознанию действительности, к земле нашей. Ему <…> обязаны мы тем, что теперь живо начинаем понимать нашу землю, что русское чувство заговорило в нас, – обязаны истиною, отчасти узанною, отчасти нами в свою очередь узнаваемою. <…> Любовь творит чудеса, и она-то положила дорогу Карамзину сквозь мишуру общества, вооружила его влиянием, произведшим переворот <…>».
Василий Розанов, двумя поколениями позже, в случайной заметке 1911 года:
«”История Русского государства” звучит просто и прозаично. Это пахнет Соловьевым и Ключевским – людьми прозаического века. “История Российского государства” – безвкусно и напыщенно. Так назвал бы свой труд кн. Михайло Щербатов. Но “История государства Российского” – великолепно; и нужно было родиться Карамзину, чтобы дать России не только великолепный труд, но и так великолепно озаглавленный. В этом заглавии есть что-то римское, что-то русское, – именно как в Карамзин тех дней, когда он, повидав все в Европе, вернулся на родину, перестал улыбаться, перестал писать шутки, стихи и повести и решил дать России родного Тита Ливия».
А Василий Ключевский, учитель Розанова, не любивший Карамзина, противоположный ему по всем своим эстетическим пристрастиям – и написавший в черновой заметке, готовясь то ли к речи, то ли к лекции о нем, о противоположности «научного историка, который изучает природу общежития, моралисту – [который] судит людей», что «один констатирует постепенный прогресс, другой утверждает вечную отсталость жизни. У первого – люди развиваются, у второго – они вечно несовершенны. Поэтому научная история оптимистична, а моралист-историк должен быть пессимистом» – он же, в конце концов, после всего – не желая быть несправедливым, признает:
«Конечно, он много помог русским людям лучше понимать свое прошлое; но еще больше он заставил их любить его».
Ведь он тот, кто сумел сделать то, что не смог создать XVIII век, вновь и вновь пытавшийся написать русскую «Энеиду» – он не просто попытался, а создал «героическую эпопею русской доблести и славы».
Редакционный комментарий
200 лет со дня кончины Николая Карамзина, основоположника российского консерватизма. Карамзин попытался дать обоснование российскому самодержавию, найдя в его защиту новые аргументы. Наверное, главным среди этих аргументов был довод от истории: как только в стране была твердая самодержавная власть, Россия выигрывала войны. Как только самодержавие ослабевало или перерастало в деспотическое правление, как было при Иване Грозном, оно ввергало страну в военное поражение или Смуту. Что-то в аргументации Карамзина устарело и уже не выглядит стопроцентно убедительным, но что-то сохраняет свою значимость и сегодня. Карамзин остается не только крупнейшим российским историком, но, безусловно, нашим первым политическим философом, которого нужно изучать и перечитывать.
Обсуждение
Об авторе: Андрей Тесля
Пишите нам свое мнение о прочитанном материале. Во избежание конфликтов offtopic все сообщения от читателей проходят обязательную премодерацию. Наиболее интересные и продвигающие комментарии будут опубликованы здесь. Приветствуется аргументированная критика. Сообщения: «Дурак!» – «Сам дурак!» к публикации не допускаются.
Также Вы можете присылать нам свое развернутое мнение в виде статьи или поста в блоге.
Чувствуете в себе силы, мысль бьет ключом? Становитесь нашим автором!
