Судьба консерватизма в постсоветской России
Диванный консерватор занят довольно странной исторической работой: он воюет с одним трупом и бродит по кладбищу в поисках другого, который хотелось бы воскресить.
Первый труп почти всегда один и тот же — либеральный универсалистский глобализм конца ХХ века.
Со вторым разнообразнее. Одному консерватору нужен поздний индустриальный модерн: школа, армия, завод, флаг, общий исторический рассказ и крепкое государство. Другому уже сам модерн кажется началом катастрофы, и он идёт дальше назад — к империи, сословию, допетровской Руси, Рюрику. А при особенно богатом воображении золотой век обнаруживается где-нибудь в праславянском тумане, который тем удобнее для политического проектирования, чем меньше мы о нём на самом деле знаем.
Разница между этими маршрутами не так велика. И там и там историческая форма, возникшая при вполне определённых материальных, демографических и технологических условиях, принимается за набор институтов, символов и правильных слов, который можно вытащить из прошлого, отряхнуть и снова пустить в ход. Одному для счастья достаточно вернуться на несколько десятилетий, другому требуется тысячелетие, но способ мышления один и тот же.
Сразу уточню адрес, потому что иначе полемика получится слишком дешёвой. Это эссе не о консерватизме вообще. В современной консервативной мысли есть направления куда серьёзнее того персонажа, с которым я здесь спорю. Они прекрасно понимают, что XXI век нельзя отменить нравственным возмущением, и всерьёз думают о промышленной политике, технологическом суверенитете, демографии, энергетике, искусственном интеллекте, власти платформ, автономии критической инфраструктуры и границах технологического вмешательства в человека. С ними начинается настоящий спор о будущем: что следует сохранить, что ограничить, что запретить и какой политический порядок способен удержать сложную цивилизацию, не отдав её целиком рынку, государственному аппарату, платформе или машине.
Мой адресат гораздо уже. Это реставратор, которому достаточно назвать врага «глобалистом», «либералом», «постмодернистом» или просто «модерном», после чего историческая задача кажется почти решённой: убрать неправильные идеи, вернуть правильные символы, восстановить прежнюю дисциплину — и общество снова поедет по правильным рельсам. Удобство этой позиции — в её интеллектуальной дешевизне. Не надо мучительно придумывать будущее, достаточно выбрать из прошлого приятную декорацию. Реставратор отличается от серьёзного консерватора не любовью к прошлому, а уверенностью, что прошлое можно повторить.
Отсюда начинается первая путаница. Постмодернизм, либеральный глобализм и нынешний распад прежней мировой конфигурации часто сваливают в одну кучу, будто это три названия одного западного проекта. Но постмодернизм возник раньше триумфа американской гегемонии после холодной войны. Точнее видеть в нём не программу будущего глобализма, а культурный диагноз кризиса прежнего западного универсализма. Деколонизация, Алжир, Вьетнам, 1968 год, распад европейских империй, постепенная утрата Западом безусловного права рассказывать одну Историю от имени всего человечества — вот среда, в которой такой диагноз вообще стал возможен.
Теория не убила великие повествования. Она обнаружила, что они уже не могут безраздельно держать реальность. Сначала начала гнить вера центра в собственную цивилизаторскую миссию, потом пришла философия и составила протокол вскрытия. Поэтому объяснять постмодернизм исключительно «развратом профессуры» или директивой победившего Вашингтона — значит принять диагноз за причину болезни.
Позже, уже после окончания холодной войны, исторический шанс получил совсем другой универсализм — либерально-рыночный. Если человечеству всё труднее говорить: «у нас одна цивилизация и одна История», можно предложить другой общий язык: один мировой рынок, единые процедуры, взаимная выгода и постепенное отступление силовой политики перед экономической рациональностью.
Дешёвый контейнер, доллар как почти универсальный воздух расчёта, Всемирная торговая организация как церковь процедур, глобальные производственные цепочки и «конец истории» как философский слоган для инвестора были разными этажами одного здания. В основании лежало простое предположение: взаимозависимость сделает большой конфликт слишком дорогим, а эффективность постепенно станет важнее того, где стоит завод, кому принадлежит процессор и через чей пролив идёт танкер.
Вот эта конструкция и разрушается. Не международная торговля, не движение капитала и не мировой рынок вообще. Разрушается более важная презумпция: экономическую связь больше нельзя считать политически нейтральной по умолчанию.
В 2017 году США ввезли из Китая товаров примерно на 505 миллиардов долларов, в 2025-м — примерно на 309 миллиардов. Мир при этом не раскололся на два герметичных аквариума: потоки меняют маршруты, цепочки удлиняются, посредниками становятся третьи страны. Но сама хозяйственная калькуляция изменилась. Происхождение компонента, юрисдикция расчёта, экспортная лицензия, санкционный риск и принадлежность дата-центра теперь стоят рядом с ценой и сроком поставки.
Поэтому речь не о «конце глобализации», а об изменении самой природы связности.
Связь стала оружием.
Ормуз здесь полезнее десятка теоретических примеров: в первой половине 2025 года через него проходила примерно четверть мировой морской торговли нефтью. География, которую несколько десятилетий пытались превратить в скучный фон экономики, снова выставляет счёт. Взаимозависимость никуда не исчезла; просто теперь куда яснее видна её оборотная сторона — твоя зависимость даёт рычаг другому, его зависимость даёт рычаг тебе.
Политика показывает тот же сдвиг своим языком. На выборах в бундестаг в 2025 году AfD взяла 20,8 процента вторых голосов против 10,4 в 2021-м. Позиции, которые вчера держали на галёрке, способны занять зал.
22 сентября 2026 года Гутерриш говорил уже не о возможности многополярного мира, а о движении к нему как о необратимости. Старую гегемонию он взамен не предлагал. Предлагал «сетевую многополярность» внутри общих правил. Диагноз перераспределения силы от этого не слабее.
И вот здесь реставратор чувствует, что пришло его время. Либеральный универсализм больше не выглядит вечным, государство снова говорит языком промышленной политики, границ, армии, контроля технологий и стратегических отраслей — значит, думает один, история возвращает нас к нормальной гражданской нации. Другой возражает, что именно модерн всё и испортил и отступает к империи. Следующий идёт к допетровской Руси, ещё один — к Рюрику, а дальше историческая даль становится настолько туманной, что в неё уже можно без особых помех проецировать почти любой желаемый порядок.
Так история превращается в каталог. Но выбор страницы не возвращает материальные условия, при которых этот порядок когда-то работал. Каждый исторический строй существовал вместе со своей плотностью населения, способом производства, технологией войны, средствами связи, структурой собственности и картиной мира. Вынуть из этой системы герб, институт или красивое слово — ещё не значит вернуть механизм, который когда-то придавал им силу.
Возьмём самый умеренный вариант реставрации — гражданскую нацию модерна. Она никогда не была просто сильным государством плюс любовь к флагу. Это была огромная социальная машина массового производства гражданина: территория, единое право, всеобщая школа, налог, призыв, национальный рынок, массовая промышленность, газета, партия, профсоюз, парламент и общий язык публичной политики работали вместе.
Завод и казарма, школа и избирательный участок вытягивали человека из местной, сословной и семейной принадлежности и помещали его в абстрактную категорию гражданина. Капитал в значительной степени можно было связать с национальной территорией, медиасистема создавала общее поле разговора, а массовая война мобилизовывала примерно то же общество, которое массовая промышленность собирала в мирное время. Государство обладало огромным преимуществом не только в насилии, но и в производстве общей реальности.
Эта машина не исчезла, но потеряла монополию. Государство при этом вполне может вернуться как сильный субъект: граница стать жёстче, армия — больше, промышленная политика — агрессивнее. Но из возвращения государства не следует возвращение гражданской машины модерна.
Современный человек может быть гражданином одной страны, работать на транснациональную корпорацию, проводить половину жизни внутри иностранной цифровой платформы, зависеть от производственной цепочки на другом конце мира и пользоваться интеллектуальной инфраструктурой, физически расположенной на третьем континенте. Национальная школа существует, но больше не единолично производит картину мира; государство сохраняет территорию, но уже не совпадает со всем пространством экономической, информационной и технологической жизни человека.
Поэтому реставратор хочет 1955 год с телефоном в кармане, не замечая, что телефон в кармане и есть одна из причин, почему 1955 год не возвращается.
Более радикальный реставратор отвечает: если модерную нацию нельзя восстановить, значит, и не надо — проблема как раз в самом модерне. Содержательная критика здесь вполне возможна. Можно говорить о разрушении семьи, локальной общины, религиозной преемственности, ограничений индивидуального своеволия, чувства долга перед умершими и ещё не родившимися. Но из ценности утраченного основания никак не следует, что можно вернуть общество, внутри которого оно когда-то существовало.
Современный человек живёт внутри огромного технологического метаболизма: энергетические сети, удобрения, интенсивное сельское хозяйство, фармацевтика, водоочистка, логистика, химическая промышленность, машиностроение, микроэлектроника, телекоммуникации. Даже самый убеждённый ненавистник модерна обычно проклинает его через устройство, которое невозможно изготовить деревенской общиной, доставить дружиной и запитать нравственным авторитетом старейшины.
Эту систему можно ненавидеть за духовную пустоту, антропологические последствия или политическое устройство. Но остаётся очень простой материальный вопрос: кто произведёт удобрения и лекарства, удержит энергосистему, изготовит турбину и процессор, снабдит мегаполис и сведёт воедино миллионы производственных цепочек?
И здесь ненавистный многим реставраторам Деннис Медоуз возвращается через чёрный ход. World3 связывала население, продовольствие, промышленное производство, ресурсы и загрязнение и задавала один неприятный вопрос: что происходит, когда требования системы превышают её материальную несущую способность? Кто предлагает демонтировать значительную часть современного контура жизнеобеспечения, вынужден отвечать на тот же вопрос, даже если ненавидит и Медоуза, и Римский клуб.
Если современная агротехника, энергетика, фармацевтика, логистика и промышленность должны уйти, надо честно сказать, какое население выдержит оставшаяся система. В два раза меньше? В пять? В десять? И каким способом человечество должно туда попасть?
Премодерн можно цитировать. В него нельзя переселить восемь с лишним миллиардов человек.
Серьёзный консерватор не говорит: вернёмся туда. Он спрашивает, что необходимо перенести оттуда сюда, чтобы здесь вообще можно было остаться людьми.
Если же просто натянуть старую символическую конструкцию на современную материальную основу, получится не возвращение в прошлое, а священная иерархия над дата-центром — порядок, чья символическая вершина зависит от электросети, полупроводниковой фабрики и людей, которые умеют всё это поддерживать. И вопрос о реальной власти неизбежно спускается туда, где находится техническая подложка.
После этого спор о будущем перестаёт быть спором о том, куда вернуться. Нейтральный мировой рынок больше не нейтрален, гражданскую машину индустриального модерна нельзя просто включить снова, а демонтаж технологической сложности имеет вполне человеческую цену. Остаётся вопрос о власти над сложностью, без которой современное общество уже не умеет жить.
Здесь появляются две предельные логики — технофеодализм и технокоммунизм. В первом случае критическая инфраструктура вычисления, данных и доступа концентрируется у крупных частных владельцев, и формально свободный человек всё большую часть своих возможностей получает на чужих условиях. Во втором государство или крупный политический контур собирает энергию, вычисления, данные, сырьё и кадры в систему мобилизации и распределяет стратегический ресурс уже не только через рынок, но и через политический приоритет. Это логики власти над сложностью, а не кодовые имена Вашингтона и Пекина.
Кто держит рубильник?
Рядом с гражданством возникает лестница допуска. Доступ к капиталу, энергии, информации, сети, перемещению, вычислению, модели и платформе всё чаще определяет не то, кем человек называется, а то, что он способен сделать. Формальное право остаётся важным, но реальная возможность действовать зависит от того, к каким системам допущены человек, компания или государство — и кто способен этот допуск отозвать.
Искусственный интеллект здесь всего лишь самый заметный пример. Цена бумаги вокруг ИИ может быть какой угодно — это не отменяет появления новой производительной силы. Процессор, модель и дата-центр перестают быть просто товарами, когда от них зависит способность производить знания, программы, инженерные решения и военную мощь.
В январе 2026 года американское Bureau of Industry and Security перевело заявки на поставки в Китай Nvidia H200, AMD MI325X и сопоставимых ускорителей на индивидуальное лицензирование при выполнении специальных условий. Режим ещё будет меняться, но политический факт уже состоялся: доступ к вычислительной мощности рассматривается как вопрос национальной безопасности.
Из той же логики вырастает макрорегион. Вооружённая взаимозависимость требует защищённого контура, защищённый контур — масштаба. Речь не обязательно об автаркии или двух герметичных блоках. Скорее о пространстве, внутри которого одни критические зависимости считаются допустимыми, а другие стараются контролировать или дублировать.
Под национальным мундиром такого контура вполне может находиться военно-промышленно-вычислительная система со своей архитектурой допуска. Поэтому к старому вопросу «чья территория?» добавляется новый: «чья инфраструктура?»
И отсюда последняя проверка: кто способен выдержать собственное отключение? Не только кто может перекрыть другому расчёт, маршрут, поставку или вычислительную мощность, но и кто сам продолжит действовать после ответного удара.
Поэтому бессмысленно воевать с диагнозом 1970-х, чтобы воскресить машину 1870-х, и столь же бессмысленно искать спасение от XXI века у Рюрика, сохраняя электростанцию, антибиотик, процессор и нынешнее население Земли. Прошлое нужно не как адрес переезда.
Живое лежит в другом. Кто держит энергию, вычисление, маршрут и допуск. Кто способен открыть инфраструктуру действия и кто способен выдержать, когда её закроют. И кто сумеет собрать из этой сложности политический порядок, который не только производит и защищается, но ещё способен сказать человеку, ради чего эта машина вообще должна существовать. Логически эта версия замкнута: реставрация опровергается не утверждением «прошлое плохое», а несовпадением материальных условий; невозможность возврата выводит к вопросу управления сложностью; управление сложностью — к инфраструктурной власти; инфраструктурная власть — к допуску; ИИ выступает её конкретным примером; макрорегион отвечает только на вопрос масштаба; собственное отключение завершает тему суверенности. После рубильника назад текст больше не поворачивает.
Редакционный комментарий
Философ и консультант Николай Григорьев продолжает дискуссию о консерватизме и современности, начатую Сергеем Волобуевым и продолженную Николаем Николаевым. Автор подвергает сомнению один из постоянно муссируемых в определенных кругах тезис – о необходимости для общества вернуться в состояние домодерна или раннего модерна, где отсутствовала не только политическая свобода, но также наука и современная техника. Впрочем, одно в самом деле каким-то образом связано с другим, хотя в последнее время этот тезис часто оспаривается и потому требует дополнительного обоснования.
Обсуждение
Пишите нам свое мнение о прочитанном материале. Во избежание конфликтов offtopic все сообщения от читателей проходят обязательную премодерацию. Наиболее интересные и продвигающие комментарии будут опубликованы здесь. Приветствуется аргументированная критика. Сообщения: «Дурак!» – «Сам дурак!» к публикации не допускаются.
Также Вы можете присылать нам свое развернутое мнение в виде статьи или поста в блоге.
Чувствуете в себе силы, мысль бьет ключом? Становитесь нашим автором!



























Чья инфраструктура? На этот вопрос могут ответить только современные децентрализованные технологии.
Кто способен открыть инфраструктуру действия и кто способен выдержать, когда её закроют? Децентрализованная глобальная база знаний коллективного интеллекта всего человечества.
Кто держит энергию, вычисление, маршрут и допуск? Интернациональное сообщество настоящих специалистов с реальными, а не заученными из-под палки знаниями и опытом.
Кто сумеет собрать из этой сложности политический порядок, который производит и защищается? Концептуально задачу описывает связь Факты-Личности-Отношения на основе ABC-модели фальсификации веб3-проектов Actors-Behavior-Content. Это система экономических взаимоотношений, основанная на достоверных знаниях и ответственных исполнителях с реальной репутацией, в которой кандидаты на руководящие должности разрабатывают стратегии развития, а их расчеты и планы проходят всестороннюю проверку на достоверность в открытой честной конкуренции с другими кандидатами. В основе репутации и доверия лежит то, что люди говорят то, что делают, и делают то же, что и говорят, поэтому ключевым элементом для работы всей этой схемы является независимая децентрализованная система объективного сравнения любых существующих мнений на взаимную непротиворечивость, в которой кандидаты, чьи планы и стратегии набрали наивысший рейтинг достоверности, получают криптографические ключи, дающие полномочия принимать решения, а достижение поставленных целей подтверждается в децентрализованных арбитражных сервисах, что становится фактами для аргументации новых стратегий и цикл замыкается, становясь самоподдерживающимся и самоорганизующимся.
Ради чего эта эпистемическая машина должна существовать? Ради реализации творческого потенциала всех и каждого.
Есть ли у этого решения альтернативы? Нет. Любые иные решения необъективны и зависимы от предвзятых администраторов, наемных экспертов, специальных кураторов контента, корпоративных оракулов, государственных удостоверяющих сертификатов, галлюцинирующих и предвзято настроенных алгоритмов искусственного интеллекта, фальсифицируемых голосований, кликбейтных лайков/дизлайков или токенов, которыми можно подкупить любого пользователя.