Заметки читателя: XXXII
Рубеж 1910-20-х годов – яркое явление «русского формализма», на тот момент, впрочем, еще довольно далекого от появления прилагательного – и где, напротив, отсылка к «формальному» мыслилась как принадлежность к широкому течению в эстетике, появлению собственного предмета у истории литературы, искусства и т.д., выводящих их из сферы «историй общественной мысли на конкретном материале» или «историй духа». Он стремительно прошел свой период формирования – и между первыми услышанными миром заявлениями и подведением итогов лежит лишь несколько лет…
«Лермонтов» Бориса Эйхенбаума, появившийся в 1924 году, – одновременно и манифест, и демонстрация принципов научного направления на практике, на большом материале. Декларативен финал «Лермонтова». В книге нет привычного заключения, послесловия, текст почти обрывается – и под чертой сказано:
«Лермонтов умер рано, но этот факт не имеет никакого отношения к историческому делу, которое он делал, и ничего не меняет в разрешении историко-литературной проблемы, нас интересующей» (с. 156).
Обрыв текста – ровно от того, что дальше – следующая история, уже не являющаяся историей Лермонтова, теперь другие имена, где и «реализм» 40-60-х, но прямая линия, согласно Эйхенбауму, идет от «Героя нашего времени» «к новеллам-повестям Тургенева и к рассказам Чехова» (ib.).
Лермонтов здесь – имя автора, который никак не совпадает с конкретным человеком: не только в смысле «психологического», но и не приравниваем к совокупности текстов, подписанных его именем. Эйхенбаум заявляет: «самые поэмы 1833 – 1834 гг. я склонен рассматривать не как литературные произведения, а как психологический документ, оправдывающий деление творчества Лермонтова на два периода (1829 – 1832 и 1836 – 1841)» (с. 103).
Написанное Лермонтовым, даже вроде бы «художественное» – оказывается неоднородно, одно – принадлежит истории литературы, другое – остается фактом частной жизни, то, что может заинтересовать биографа, но именно должно быть отброшено историком, чтобы не вносить загрязнения в данные, не мешать анализу.
Во введении к «Лермонтову» Эйхенбаум напишет (высушивая, доводя до тезиса то, что сказано им в «Теории “формального метода”»: «Изучить событие историческое — вовсе не значит описать его как единичное, имеющее смысл лишь в обстановке своего времени. Это – наивный историзм, которым наука обеспложивается. <…> изучение исторических событий вне исторической динамики, как индивидуальных, “неповторимых”, замкнутых в себе систем, невозможно, потому что противоречит самой природе этих событий» (с. 9). Примечательно, что очень сходное буквально в то же время пишет еще почти никому неизвестный Михаил Бахтин, начиная свое рассуждение в рукописи, теперь известной как «К философии поступка» именно с утверждения невозможности вчувствования. Но для Бахтина это станет шагом в иную сторону – ведь если Эйхенбаум утверждает вполне по Аристотелю непостижимость индивидуального в качестве индивидуального и потому решительно противостоит уже ставшему частью школьного достояния разграничению наук номотетических и идеографических, то для Бахтина индивидуальное, личное как раз постижимо, является целью устремлений – и тем самым и возникает другая проблема: что же делает это возможным?
Это расходящиеся тропы – по существу, в их собственных теоретических логиках, им негде столкнуться – только в обстоятельствах конкретной истории, по выражению Лидии Гинзбург, вырабатывая свои «формулы непонимания». Кстати, введет она эту формулировку в самом начале уже своей собственной книги о Лермонтове (1940: с. 8), где весь «матерьял» Эйхенбаума сделается опорой для того, чтобы вернуться вновь к истории литературы как одного из преломлений истории общественной мысли.
Ключевыми звучат его слова о предшествующем изучении Лермонтова: «Религиозной-философские и психологические истолкования поэтического творчества всегда будут и неизбежно должны быть спорными и разноречивыми, потому что характеризуют не поэта, а ту современность, которой порождены. Проходит время – и от них не остается ничего кроме “спорных и разноречивых суждений”, подсказанных потребностями и тенденциями эпохи» (с. 8). – То, к чему устремлен Эйхенбаум – это получение чего-то окончательного, что не будет отменено ходом истории, некоего твердого слова, способного преодолеть свое собственное время.
Ведь вроде бы очевидно, что от «истории истолкований» остается много – следующие толкуют поверх былого, истолкования редко отменяют предшествующие целиком, это цепь понимания, крепящаяся не только к своему времени, но к исходному. И, разумеется, Эйхенбаум понимает это, не случайно буквально вслед за процитированными словами он пишет: «Историю понимания или истолкования художественных произведений нельзя смешивать с историей самого искусства» (ib.) – истолкования оказываются также имеющими свою историю, а не один лишь набор «спорных и разноречивых суждений», но то как раз история общественной мысли, то, что должно быть отброшено, чтобы высветился свой собственный предмет – и в конце концов чтобы и последняя обрела собственную ясность, перестав смешивать само произведение и его интерпретацию.
История для Эйхенбаума оказывается противостоящей времени:
«понять историческую актуальность события, определить его роль в развитии исторической энергии, которая, по существу своему, постоянна – не проявляется и не исчезает, а потому и действует вне времени. В истории ничего не повторяется, но именно потому, что ничего не исчезает, а лишь видоизменяется» (с. 9).
История ничего не спасает ровно потому, что ничего и не теряет – она противостоит времени, совершается в нем. «Лермонтов» здесь – имя исторического явления, не случайно у него нет имени-отчества, не важны обстоятельства, которые «выражаются» или «отражаются» в им написанном – напротив, только то из написанного имеет значение для литературы, что входит в историю литературы, а прочее есть достояние частного архива и попыток «понять человека», что честно отнести по ведомству «романизированной биографии», расцветающей параллельно. Без этого понимания – никак, но именно потому честно признать, что это не является наукой, хотя и имеет к ней отношение: на полях статей возникают «Кюхля» и «Смерть Вазир-Мухтара», Эйхенбаум же создает «Мой временник», сплавляя в целое журнала то, что разнесено по разным рубрикам – и может быть в свою очередь разъято, переплетено отдельно, но все это уже сделает читатель, безразличный к авторскому устремлению.
Стремление к надежному, окончательному – стремление к науке, но она сама оказывается субъектом: «Нужно было подвести итог классическому периоду русской поэзии и подготовить переход к созданию новой прозы. Этого требовала история – и это было сделано Лермонтовым» (с. 156). История как постижение динамики и как сама динамика – оказываются в единстве, постигнуть – значит уяснить свое место в процессе, то, что дает шанс сохраниться осмысленно. Но сохраняющийся, цепляющийся за историю – никак не «автор», а тот, кто стоит за ним – и в этом своем обреченный, поскольку сохраняется всегда совсем не то, чем он является в моменте или в целостности, созданной судьбой.
Редакционный комментарий
…
Обсуждение
Об авторе: Андрей Тесля
Пишите нам свое мнение о прочитанном материале. Во избежание конфликтов offtopic все сообщения от читателей проходят обязательную премодерацию. Наиболее интересные и продвигающие комментарии будут опубликованы здесь. Приветствуется аргументированная критика. Сообщения: «Дурак!» – «Сам дурак!» к публикации не допускаются.
Без модерации вы можете комментировать в нашем Телеграм-канале, а также в сообществе Русская Истина в ВК. Добро пожаловать!
Также Вы можете присылать нам свое развернутое мнение в виде статьи или поста в блоге.
Чувствуете в себе силы, мысль бьет ключом? Становитесь нашим автором!
