Беседа со священником Георгием Белькиндом о книге Ольги Трубецкой и ее герое
Борис Межуев: Отец Георгий, здравствуйте. Вышла из типографии книга княжны Ольги Николаевны Трубецкой, которая озаглавлена составителями «Лик и время». Это полная версия жизнеописания ее брата – Сергея Николаевича Трубецкого, 12-го октября прошлого 2025 года мы отмечали 120-летие со дня его кончины. Эта книга посвящена не столько философии Трубецкого, хотя он был замечательный философ, сколько его общественной деятельности. Более того, изложение событий в этой книге становится гораздо более подробным и детализированным, когда мы приближаемся к 1904-05 годам – кануну и моменту первой русской революции, во время которой князь Сергей Трубецкой и приобретает известность как общественный деятель.
И вот вопрос к Вам как к человеку, который, насколько я знаю, более увлечен религиозными и философскими аспектами творчества братьев Трубецких, чем их общественным служением. Скажите, пожалуйста, с Вашей точки зрения: политические, общественные, социальные воззрения этого христианского философа являются сильной или слабой стороной его творчества?
О. Георгий Белькинд: Прежде всего, я благодарен за Ваше внимание к нашему изданию и должен согласиться:– это не вполне биография в обычном академическом смысле слова, то есть не хроника жизни от рождения до смерти. В основном книга Ольги Николаевны рассказывает о последних двух годах жизни ее брата и о чуть более ранних событиях. Очень подробно представлен 1905-й год, последний год жизни философа, и еще более подробно – последние полгода его жизни.
Вы правы также в том, что в этой книге Сергей Николаевич действительно выступает прежде всего как выдающийся общественный деятель. Как Вы сами несколько раз подчеркивали, в 1905 году князь Сергей Трубецкой стал вождем интеллектуального класса России, лидером общественного движения в пользу обновления, и если бы не его безвременная смерть, он, возможно, смог бы повести русское общество по более конструктивному пути – не в сторону смуты и политической катастрофы, а в сторону сотрудничества новых общественных слоев и традиционной власти. И я думаю, что для Вас эта книга окажется полным подтверждением Вашего взгляда. Действительно, Сергей Николаевич видится именно таким человеком, таким историческим деятелем. И в этом заключалась солидарная позиция всех его братьев, всей его семьи, в лице Евгения, Григория и Петра – старшего сына Николая Петровича Трубецкого, их единокровного брата. Это было стремление удержать центр во всех смыслах этого слова: политическом, культурном, интеллектуальном и нравственном.
Борис Межуев: Мне кажется, это и есть настоящий консерватизм.
О. Георгий Белькинд: Да, и в нашем первом разговоре двухлетней почти давности, я приводил это определение, которое меня поразило своей словесной парадоксальностью, – я его услышал от покойного Сергея Михайловича Половинкина – «либеральный консерватизм».
Борис Межуев: Термин «либеральный консерватизм» обычно ассоциируется с Борисом Николаевичем Чичериным, но, конечно, в контексте творчества Сергея Николаевича он приобретает другой смысл.
О. Георгий Белькинд: Да, другой. В то же время тот эпизод, который составляет смысловую кульминацию книги, как и кульминацию жизни этого человека, вызывает в памяти определение философии как подготовки к смерти. Это вызов Сергея Трубецкого как ректора Московского университета на прием к министру народного просвещения в связи со студенческими беспорядками. Мы знали, что прямо в том напряженном разговоре, когда он пытался защищать студентов, он получил апоплексический удар, инсульт по-современному, и скончался в больнице, не приходя в сознание. Ольга Николаевна приводит пронзительные подробности того, как все это случилось.
Сергей Николаевич привез с собой прошения от студентов, которые действительно несправедливо, безо всяких разбирательств были подвергнуты административным карам, вплоть до отдачи в солдаты. И в самый момент разговора, заступаясь за наказанных студентов, Трубецкой достал несколько листков и, со словами «У меня полный карман этих прошений» привстал, протянул их министру и в тот же момент рухнул. Вот такое заступничество. Да, конечно, можно сказать, что это смерть общественного человека. Но я воспринимаю это как канонически христианскую смерть. И продолжаю думать, продолжаю считать и понимать его общественное служение как исповедание веры – такое же, какое Сергей Николаевич осуществлял в философии. Поэтому перечитав как редактор книгу Ольги Николаевны, я утвердился в мысли, что источником конкретного идеализма, то есть философской системы князя является переживание личности Христа. Мне думается, его последнее общественное деяние, это его заступничество – это именно то, к чему призван «муж силы»,к чему поставлен в мире христианин: заступничество за слабых, несение их бремени.
Об этом свидетельствует и последняя глава его капитального труда – «Учение о Логосе в его истории» с этой совершенно удивительной формулой, определением Личности Христа как тождества Богосознания и самосознания. Конечно, это язык во многом немецкой, феноменологической мысли. Но, несомненно, за этим стоит и острое, личное переживание Богообщения, которое дальше развертывается во все сферы жизни, которые считает для себя актуальным человек, реализуя свою свободу. Завершая ответ на Ваш вопрос, я хочу сослаться на очень интересное выступление во время презентации этой книги в доме Лосева. Олег Вячеславович Щербачев – предводитель Союза потомков дворян Российской империи с большой теплотой говорил о роде Трубецких. Он сказал: «Дворянство – служилое сословие. Дворянин – человек, в котором это служение образует некий стержень». И дальше он произнес одну формулу, которая мне показалась чрезвычайно емкой, даже метафорической: «Аристократия – это служение в свободе». Именно это так привлекает нас в Сергее Николаевиче. Именно этого не доставало после его кончины в 1905 году, как не достает и сейчас 120 лет спустя.
Борис Межуев: Вы сказали, что в книге часто упоминается Николай II?
О.Георгий Белькинд: Это наблюдение Ксении Борисовны Ермишиной.
Борис Межуев: У меня возникло предположение, что Государь поверил в искренность намерений Сергея Николаевича после его знаменитого обращения от имени земской делегации в июне 1905 года.
О. Георгий Белькинд: Бесспорно. Это засвидетельствовано последующим ходом событий: автономией университета и свободными выборами ректора. И надо понимать, что доверие Государя было ответным шагом. В том смысле, что и Сергей Николаевич верил в него как в Государя. Потому, что он был человеком с монархическим сознанием. Да, с конституционным мировоззрением, с пониманием необходимости народного представительства, но при этом и консервативным. Он считал необходимым сохранение монархического строя. Он помнил, что Трубецкие –это одна из семи фамилий, которые утверждали избрание царя из династии Романовых на Земском соборе.
Борис Межуев: Но Вы понимаете, в ситуации, когда даже великие князья отступились…
О. Георгий Белькинд: Вы спрашиваете, почему уходят Трубецкие и остаются Милюковы? Здесь ответить можно строками Иосифа Бродского (чья последняя супруга, как сейчас мы удостоверились, Мария Соццани – праправнучка Сергея Трубецкого). Итак, «V сонет к Марии Стюарт»:
«Нет для короны большего урона,
чем с кем-нибудь случайно переспать.
(Вот почему обречена корона;
республика же может устоять…».
Высшие состояния неустойчивы, а заниженные – вполне стабильны. Собственно говоря, это и есть проблематика христианского подвига, отказ от которого обеспечивает удобство существования. И не такую смерть, как у Трубецких. И можно ведь не только Евгения Николаевича вспомнить – смерть его в Новороссийске, со словами: «Открывайте Царские врата, пора начинать Великую литургию». И смерть Николая Сергеевича в Вене после гестаповских обысков, вследствие статьи о расовых вопросах. Писать статью о расовых вопросах после Аншлюса … Человек же понимал, что он делает. Но по-другому не мог поступить – совесть православного христианина и честь русского аристократа не позволяли.
Борис Межуев: Я читал в некрологах о Сергее Трубецком, что владыка Сергий (Страгородский), будущий митрополит и будущий патриарх сказал, что нельзя отпевать Сергея Николаевича, потому что он либерал. Запрет потом был опровергнут, но владыка Сергий подтвердил, что сам лично не хотел отпевать князя. Вы знаете эту историю? Она не отражена в книге?
О. Георгий Белькинд: Нет, в книге об этом ничего нет.
Борис Межуев: Ее даже обсуждали в «Богословском вестнике». Об этом писал друг Трубецкого Павел Тихомиров.
О. Георгий Белькинд: Его отпевали и похоронили в Донском монастыре. А проводы в Петербурге стали грандиозным событием в общественной жизни. Когда гроб с телом несли по Лиговскому и Невскому проспектам к Московскому вокзалу было многотысячное шествие. Где-то начинали петь «Вы жертвою пали…», перебивая «Святый Боже…» Семья просила не делать политическую демонстрацию.
Борис Межуев: Тем не менее, пытались...
О. Георгий Белькинд: Кто-то может и пытался, но никогда ни у кого не возникало сомнений в искренности веры Сергея Трубецкого во Христа. Вероисповедное напряжение жизни, устремленной к евангельскому идеалу, в сочетании с философской рефлексией порождали идеальные представления о Церкви и церковной жизни. Сейчас это прозвучало бы очень актуально. Несколько лет назад даже возникла мысль сделать такой трехчастный том – «Сергей, Евгений и Григорий Трубецкие о церковном вопросе: философия и религия». Это бы были «три лика» и три эпохи. предреволюционная, катастрофическая (пятнадцатилетие войн и переворотов с 1905-го по 1920-й) и эмигрантская.
Борис Межуев: Странно, однако, что никто не пытается переиздать политическую публицистику Е.Н.Трубецкого. Кто из братьев действительно недоиздан, так это Евгений Николаевич. Сергей издан и переиздан все-таки довольно полно. До революции удалось собрать практически все его опубликованные работы в Собрании сочинений.
О. Георгий Белькинд: По больному месту бьете. И этот замысел есть. Но мне давно видится один аспект, который чрезвычайно интересен, плодотворен, продуктивен в качестве диссертационного или кандидатского исследования – Евгений Трубецкой как полемист.
Борис Межуев: Имеется в виду философский полемист или политический?
О. Георгий Белькинд: И политический, и философский. Потому что этот общественный пафос, свойственный им всем, конечно, его двигал в такие высокоинтеллектуальные схватки, как полемика, например, с отцом Павлом Флоренским – «Спасется ли разум для вечной жизни?». Причем священник Павел Флоренский как-то немного гностически считал, что антиномизм ума – это прямой путь в погибель, а мирянин Трубецкой отстаивал ортодоксальную точку зрения, поскольку во Христе спасена вся человеческая природа целиком, то и ум тоже. Ну,и полемика с Муретовым о национализме…
Борис Межуев: Она была опубликована Модестом Колеровым в 2000-м году. Он издал тогда сборник «Национализм. Полемика 1909-1917» и затем выпустил его вторым изданием в 2015 году.
О. Георгий Белькинд: И в этой связи, конечно, не могу не упомянуть эпизод: трехлетней давности – Краковская встреча по русской философии 2023 года. Я об этом говорил, когда мы с Вами и с Алексеем Павловичем Козыревым на ТВ «Культура» были в программе «Наблюдатель» к юбилею Евгения Николаевича в 2023 году. Передача вышла 1-го ноября, а конференция в Кракове летом была. С докладом о переписке Евгения Трубецкого и Мариана Здзеховского выступал Геннадий Евгеньевич Аляев из Полтавы. И вот ситуация: исследователь из Полтавы приезжает в город Краков и цитирует московского философа о «погибельности национализма, каким бы он ни был – русским, польским или украинским». Лето 2023-го! А через два года этот доклад превратился в довольно объемный томик. Издательство Зелёногурского университета выпустило книжку переписки М.Здзеховского и Е.Трубецкого. Книжка озаглавлена цитатой из письма Евгения Николаевича – «С польским вопросом мы, русские, недостаточно знакомы…». Очень хорошее исследование, большое, подробное описание всей этой истории. Письма приведены, еще архивные материалы. Все замечательно. И опять же,книга вышла в Польше на русском языке. Лето 25-го!
Борис Межуев: Да, мы понимаем, что христианская мысль все-таки существует вне той политической враждебности между нашими странами.
О. Георгий Белькинд: Она существует благодаря все тому же источнику – переживанию личности Христа, которая остается главным содержанием христианской жизни везде, где есть такая жизнь. И, соответственно, обращает людей к таким же людям, с таким же опытом, которые в иных эпохах, иных обстоятельствах, совершенно по-иному двигались тем же христианским путем. И в этом некое наследие, заповедь. И поэтому мне очень хочется, чтобы в Московском университете, на философском факультете имя Сергея Николаевича Трубецкого поминалось в культурном смысле. Я не имею в виду панихиду церковную здесь, а чтобы чтилось имя среди студентов и преподавателей.
Очень радостно, что остается в Шуваловском корпусе МГУ на 3-ем этаже именная аудитория в честь первого выборного ректора Московского университета, а декан факультета говорит о том, что ее следует наполнять и содержательно, и материально. И это такое символическое средоточие факультетской жизни, потому что, если мы понимаем ту же Вашу тему о роли интеллектуального класса, практически в таком частном приложении – о роли университета, и если к тому же сознаем, что Московский университет был неким средоточием национальной жизни в ее интеллектуальном измерении, то символически именно князь Сергей Трубецкой воплотил и в своей жизни. и в своей смерти эту мысль об университете как некоем залоге национального и государственного преображения.
Борис Межуев: Сегодня, как я часто говорю, интеллектуальный класс находится на минимуме своего общественного влияния. Его самосознание травмировано неудачами XIX–XX веков. И Сергей Николаевич важен как человек, который присоединился к интеллектуальному классу, то есть к сообществу ученых и преподавателей, будучи выходцем из аристократии. Братья Трубецкие – это тот синтез военно-аристократического сословия и сословия ученого, который нам сейчас так необходим. Ведь это почти исключительное явление: аристократы не шли в профессора Московского университета, как правило.
О. Георгий Белькинд: Да, это уникальный прецедент.
Борис Межуев: Это был вызов определенный родовым традициям.
О. Георгий Белькинд: Кстати, вспомним еще и о другом князе Трубецком – Николае Сергеевиче. Ксения Борисовна Ермишина не так давно обратила внимание на то, что евразийство было создано представителями аристократических фамилий, за исключением Флоровского. Светлейший князь Андрей Ливен, к примеру…
Борис Межуев: Ну, далеко не все. А Савицкий?.
О. Георгий Белькинд: Да, но там дворянские корни. Сувчинский – уже вполне аристократическая фамилия. И Николай Трубецкой, конечно. Это была компания молодых интеллектуалов-аристократов, которая оказалась в Софии в 1920-м году. Частная биографическая деталь, но важная.
Борис Межуев: К сожалению, эти черты не были свойственны таким вождям интеллектуального класса России, как Милюков, который хотел побыстрее прийти к власти и стать русским Тьером.
О. Георгий Белькинд: На фоне современных политических персонажей и Милюков покажется аристократом…
Борис Межуев: Ну да, он был человеком, по крайней мере, преданным национальным интересам своей страны, несомненно. Но, тем не менее, властолюбие и честолюбие сыграли плохую роль. Отставные приват-доценты так хотели заменить собой класс сословного чиновничества, что не заметили, как уступили место уже не отставникам (кем был Милюков), а недоучкам (кем был Ленин) или самоучкам (кем был, скажем, Троцкий и почти вся большевистская партия). Интеллектуальный класс должен уметь воздерживаться от соблазна власти.
О. Георгий Белькинд: Трубецким, как Вы знаете, этот соблазн был совершенно чужд. Но вернемся к университету как средоточию образованности и к судьбам самого образования. Наша книга очень подробно, на целую главу раскрывает замечательный эпизод из академической жизни. Речь про знаменитую поездку в Грецию 1903-го года, которую организовывал Сергей Николаевич и в которой сам принимал участие вместе со студентами. Он фактически выступил творцом совершенно новой педагогической формы, и обновленного образовательного содержания. В числе новых форм было и создание студенческого общества, ориентированного не на политику, но на науку, и введение учащихся в особый культурный мир, каким была Греция. Фактически это был практикум по его исследованию метафизики древней Греции.
Борис Межуев: Научное путешествие давало ощущение личной погруженности в изучаемый материал.
О. Георгий Белькинд: Вспоминаю одну Вашу фразу. Это была наша первая встреча, беседа на радио Радонеж 21 октября 2017 о роде Трубецких. В связи с каким-то поворотом темы Вы сказали: «Великая потеря России – наследственная поземельная аристократии, которая есть в принципе некоррумпируемое сословие».
Борис Межуев: Это, кстати, фраза моего отца. Он довольно часто ее произносил.
О. Георгий Белькинд: Конечно же, исторически все это невозвратно погибло с русским Царством, со святой Царской Семьей. Но поскольку речь идет об аристократии духа, об интеллектуальном «служении в свободе» Отечеству по любви ко Христу, постольку «лик» Сергея Николаевича Трубецкого продолжает нас привлекать и путеводить уже не в его, а в наше время.
Борис Межуев: Спасибо, отец Георгий, за беседу.
О. Георгий Белькинд: Мне очень бы хотелось продолжить разговор о современных судьбах образования и философии, гуманитарной культуры в целом и смд-методологии в особенности – как мы это сделали в прошлой беседе. Но вы, наверное, как редактор сайта считаете, что это требует отдельной публикации?
Борис Межуев: Вы правы, мне кажется, для этого нужен отдельный разговор. Сейчас бы хотелось еще раз отметить вот этот позитивный факт нашего времени, что усилиями группы исследователей продолжается работа над воскрешением даже не творческого наследия, а самого образа прекрасного русского человека, может быть, самого яркого представителя русского консервативного Просвещения, первого выбранного ректора Московского университета князя Сергея Николаевича Трубецкого. И еще более явственно проступает его лик на фоне все более и более тревожного времени. Времени военного поражения и гражданской Смуты.
Редакционный комментарий
Книга воспоминаний кн. Ольги Николаевны Трубецкой, посвященная жизни и общественному служению ее брата, кн. Сергея Николаевича Трубецкого, вышла в свет в конце 2025 года, к 120-летию кончины мыслителя. Издание было подготовлено известным исследователем, постоянным автором нашего сайта Ксенией Борисовной Ермишиной под эгидой Образовательного фонда им. братьев Сергея и Евгения Трубецких. Издание является продолжением ранее вышедшей в том же издательстве «Синаксис» «Философской переписки братьев Трубецких». Тексты обеих книг извлечены из материалов архива кн. Ольги Николаевны Трубецкой, находящегося в РГАЛИ. По-видимому, сама переписка готовилась княжной в качестве своего рода приложения к биографии ее брата. Нужно отметить, что книга воспоминаний Ольги Николаевны, вышедшая в 1953 году в нью-йоркском издательстве имени А.П. Чехова, представляет собой резко сокращенную версию данной книги, подготовленной княжной еще до ее отъезда за границу. Ее текст был изъят при обыске в 1920 году, как сообщает К.Б. Ермишина в предисловии к книге. Данное издание превосходит нью-йоркское по своему объему примерно в три раза.
Чем в первую очередь интересна данная книга? Прежде всего, она кажется прекрасным материалом для сценария к хорошему биографическому фильму. Остается пожелать, что найдется талантливый режиссер, кто бы взялся такой фильм снимать. Принцип построения книги именно сценарный: картина жизни юных лет героя, нарисованная довольно широкими мазками, постепенно сменяется более подробным изложением его общественной деятельности накануне первой русской революции, а рассказ о последнем годе его жизни – 1905 – выходит почти детальным.
История жизни последних лет просится в кадр. На переднем плане человек, много сделавший для науки и с головой ушедший в изучение прошлого. Он вынужден откликнуться на общественные события своего времени и отвлечься от ученых занятий. Герой тяжело переживает военное поражение своей страны и понимает, что реальная причина этого поражения – несовершенство политического и общественного строя в его стране. Возглавляя делегацию земских кругов летом 1905 года, он призывает императора подать руку общественности и начать политические реформы, способные дать импульс возрождению страны. В ответ на обращение царь возвращает университету давно утраченную автономию. Другие политические преобразования придут позже.
Герой становится первым выбранным ректором Московского университета и немедленно сталкивается с другим вызовом – революционным нетерпением студенческой молодежи, которая хочет использовать здание университета для протестных выступлений. Ректор закрывает университет и немедленно подпадает под волну критики со стороны прогрессивной общественности: он и устарел, и пошел на компромисс, и с самого начала был склонен к соглашательству. Ученый едет в Петербург на встречу с министром просить о снисхождении к уволенным студентам и на встрече умирает. Его похороны превращаются в массовую манифестацию: можно с уверенностью сказать, что ни раньше, ни позже такого резонанса в обществе не вызывала смерть никакого другого философа, да и вообще представителя ученого сословия. Через две с лишним недели после этого события в стране впервые появились элементарные свободы: свобода слова, свобода совести, свобода собраний. Как мы знаем, все это просуществовало недолго.
Все эти страницы жизни действительно замечательного человека были известны давно, но в книге сестры героя они изложены детально, по дням и даже часам. К этому можно добавить еще и другое: семейную историю. По мере того, как ситуация в стране становится все более тревожной, усиливаются противоречия внутри того аристократического родственного круга, который окружает Сергея Трубецкого. С одной стороны, мы имеем фигуру мужа сестры Федора Дмитриевича Самарина, консервативного славянофила, уверенного в том, что либеральные изменения приведут только к ухудшению ситуации и революционному взрыву. С другой стороны, родственник жены Сергея Николаевича князь Алексей Дмитриевич Оболенский считает, что спасение может прийти от относительно здравомыслящей петербургской бюрократии. Трубецкой не согласен с обоими и верит в спасительную силу народного представительства, ограниченного конституцией и лояльно сотрудничающего с монархом. В обществе, между тем, усиливаются антимонархические, социалистические и даже пораженческие настроения.
По мере чтения книги возникают естественные вопросы. Не опасно ли в такое время идти на конституционный эксперимент? Существует ли центр, способный удержать ситуацию от революционного взрыва?
Смог бы сам Сергей Трубецкой стать выразителем настроений этого центра? Кстати, это не совсем праздный вопрос. Если бы Сергей Николаевич не ушел из жизни в октябре 1905 года, формирующий свой кабинет Сергей Витте наверняка сделал бы ему предложение стать министром просвещения: такое предложение премьер сделал его брату, Евгению, но тот, как известно, отказался. Трубецкой мог идти против течения, и нельзя исключить, что он был бы готов на это согласиться. Его примеру могли бы последовать и другие представители общественности. В Государственной думе могла бы сформироваться лояльная правительству, но при этом либеральная партия. Кабинет Витте смог бы удержаться у власти в 1906 году при поддержке этой партии, и правительственный курс не сместился бы резко вправо, как это произошло при Столыпине, не говоря уже о его последователях. Некое взаимопонимание между правящей бюрократией и элитой интеллектуального класса сохранялось бы еще какое-то время. Может быть, в ситуации внутреннего мира и при сохраняющемся влиянии, с одной стороны, Трубецкого, с другой, Витте Россия не отвернулась от своего интереса к Востоку и не вовлеклась бы в губительное для нее противостояние с Германией. Англо-германский конфликт разрешился бы без участия России и, соответственно, без разрушения монархического строя, новой Смуты и утверждения тоталитарной государственности.
Все это, конечно, уже из области альтернативной истории, которая тем не менее имеет смысл для продумывания перспектив нашего будущего. Поэтому, предваряя наш разговор с руководителем фонда братьев Трубецких отцом Георгием Белькиндом, хотим еще раз порекомендовать читателям ознакомиться с этой замечательной книгой, подробно описывающей один из самых ярких эпизодов интеллектуальной истории России в ее пересечении с большой русской историей.
Обсуждение
Об авторе: Борис Межуев
Пишите нам свое мнение о прочитанном материале. Во избежание конфликтов offtopic все сообщения от читателей проходят обязательную премодерацию. Наиболее интересные и продвигающие комментарии будут опубликованы здесь. Приветствуется аргументированная критика. Сообщения: «Дурак!» – «Сам дурак!» к публикации не допускаются.
Также Вы можете присылать нам свое развернутое мнение в виде статьи или поста в блоге.
Чувствуете в себе силы, мысль бьет ключом? Становитесь нашим автором!
