Что для грека закон гостеприимства и клятва дружбы?
Признаюсь, что смотреть «Одиссею» Кристофера Нолана не хотел по причине агрессивного маркетинга с «утечками» о смелых «новациях» в кастинге и костюмах. Однако фильм, судя по всему, близок к тому, чтобы стать событием глобального масскульта, и в этом качестве заслуживает, как минимум, просмотра теми, кто за такими событиями следит.
Сразу стоит сказать, что киношный Одиссей – во всех трех популярных версиях – имеет мало общего с мифическим Одиссеем, крайне жестоким, подлым, завистливым и жадным, странствующим с остановками на длительный срок у прекрасных женщин (официально: волшебница Цирцея и нимфа Калипсо), заводя с ними детей (сын от Цирцеи даже убьёт его, из-за недоразумения в финале одного из мифов) и совершая экстремальные туры (в Аид, например, или на фестиваль сирен). Да и Пенелопа в «альтернативных» мифах недалеко от него ушла (в самом скромном альтернативном варианте – вышла замуж за Антиноя и родила от него сына). То есть, из имеющегося материала мифов можно выбрать и сделать разные истории про Одиссея – под разные цели, с различной личностью и даже с разной эстетикой.
За reference line логично всё же принять поэмы Гомера. О чём, используя материал мифов, рассказывает великий древнегреческий поэт? О богах и героях, и об отношениях людей (героев) с богами. А какие у людей с богами могут быть отношения? Понятное дело, по вопросу о власти (богов) и подчинении или неподчинении ей (людей).
В сражениях у стен Трои олимпийские боги, разделившись на две команды, участвуют активно и непосредственно (одна из глав «Илиады» так и называется: «Битва богов»), тем более что среди участников с обеих сторон есть их дети. На десятый год осады города Зевс, стукнув кулаком по столу, запретил под угрозой страшного наказания («десять лет на Колыме без права переписки» в терминах гомеровской эпохи) кому-либо из богов вмешиваться, и сам взялся решить, кто должен победить. Удалившись в «комнату для совещаний» и бросив на золотые весы «два жребия смерти», Зевс приходит к заключению (весы показали), что победить должны троянцы. Жена Гера с ним, как обычно, не согласилась, любимая дочь Афина тоже, однако же, в конце концов, никто не посмел открыто оспаривать решение. Тем не менее, ахейцы, которые узнали о своём жребии, то есть зная, что они обречены на поражение волей Зевса (инстанции нет выше), вступают в битву, тем самым своей силой духа бросая вызов всесильному богу. В этом, собственно, и заключается древнегреческая трагедия: герой бросает вызов своей судьбе, Року, даже зная, что надежды нет и быть не может, по определению[1].
В гомеровских поэмах герои практически не лгут другу (обычно обманывают боги), многие знают свою судьбу (от оракулов, услуги которых пользовались большим спросом). Ахейцы сражаются, зная, что проиграют. Ахиллес заранее знает, что у него есть выбор: либо умереть под стенами Трои, но снискать великую славу, либо вернуться домой, «слава погибнет», зато он проживёт долгую, простую человеческую жизнь. Выбирая остаться, он выбирает славу и смерть. Одиссей, отправляясь на войну, знает, что не вернётся на Итаку раньше, чем через 20 лет.
В «Трое» (2004) режиссёра Вольфганга Петерсена богов нет вообще, лишь разговоры о них. Это фильм не столько о неизбежности судьбы (хотя не без того: и Ахилл, и Гектор с первых кадров несут печать рока на своих лицах), сколько о власти людей над людьми. Причём, чтобы никто не ошибся в такой постановке вопроса, царь царей Агамемнон в самом начале кампании, узнав о похищении Елены, говорит: «Мир для женщин и трусов. Империи создаются в войнах». Конечно, это анахронизм, никто до Рима об империи не думал, само понятие – римское, но зато виден либеральный Голливуд во всей своей красе.
Безусловно, данный вариант гораздо ближе к реальности (если таковая была), чем война за женщину и/или славу. Выступление греческих полисов против малоазийской Трои было геополитически неизбежным, поскольку город контролировал пролив Геллеспонт (Дарданеллы), а значит – стояла на пути греческой экспансии в регионе Чёрного моря. Потому и Агамемнон на первых переговорах с троянцами (в фильме) выдвинул два условия: вернуть Елену и признать его власть над городом. Одиссей у Нолана вообще прямым текстом говорит жене, что Елена всего лишь предлог, а на самом деле Агамемнон «хочет сломить власть Трои над торговыми путями».
Нолан обыгрывает этот момент в довольно-таки постмодернистском ключе, делая Елену чёрнокожей (Лупита Нионго)[2]. С одной стороны, это одна из «точек сборки» либеральной повестки: тут и политкорректность, и BLM (за белой женой можно было бы и не плыть, а вот плюнуть на чёрную – «не поймут»). Но с другой – «обесценивание» женщин per se, ведь чёрная Елена вряд ли могла заинтересовать древнего грека, тем более, царя и царского сына, чем-то, кроме как своей экзотичностью, её просто «разыграли в темную». Кстати, и в «Илиаде» ахейцы, в конце концов, признаются, что возвращение Елены им не нужно, «оставьте её себе», нужен город. С третьей стороны, тут можно заподозрить намёк на ту роль, которую сегодня играют африканские мигранты в Европе. Чернокожая жена Агамемнона, близнец Елены (в мифах – просто сестра), убивающая мужа, практически исключает сомнения в подобного рода символизме. Все греки в фильме Нолана ждут нашествия «людей с моря»; такие, действительно, были во времена «катастрофы бронзового века», в которой погибла крито-микенская цивилизация. Однако к ним причисляют и ахейцев, в чём признается Пенелопе Одиссей (то есть, именно осада Трои представляет собой набег «людей моря»). Но сегодня это на кого намёк? И на какой «неведомый Запад», «вслед за ускользающим солнцем» уплывают в финале Одиссей с Пенелопой?[3]..
Вторая такая «точка сборки» (по ходу фильма она даже первая) – это некий якобы перебежчик Синон, которого играет Эллина/Эллиот Пейдж, сменившая пол с женского на мужской и одевшая на своё субтильное тело воинский доспех oversize. То есть, тут перед нами обман «в квадрате» или даже «в кубе», поскольку обманутым оказывается и сам Синон. Начинать с такого эпизода фильм равносильно, на мой взгляд, заявлению, что данная «Одиссея» суть такая же «Одиссея», как Синон – мужчина.
Третья «точка» – это Цирцея, которая явно нуждается, как минимум, в хорошем психотерапевте, а то и в «доме скорби», и ничем не похожа на античный прототип, кроме владения колдовством. И т. д.
В двухсерийной телефильме «Одиссей» (1997) Андрея Кончаловского боги в наличии есть, правда, по минимуму, и, за исключением вполне божественного вида Афины, больше похожие на фриков (Посейдон – вообще волна). Более того, вызов, брошенный гордым своей (своей ли?) хитростью с конём Одиссеем всем богам вообще и Посейдону в особенности, служит нервом всей истории. С точки зрения гомеровского эпоса, такое поведение Одиссея – заявлять, что боги ему не нужны, он всё может сам – глупость несусветная, и особенно в отношении Посейдона перед предстоящим дальним плаванием на родину. Более того, Кончаловский показывает многомудрого Одиссея не только недалеким, но и неблагодарным, так как в фильме Посейдон послал змея, который удавил слишком умного Лаокоона, едва не сорвавшего всю операцию. Правда, в каноническом мифе змей против жреца и двух его сыновей послала Афина, но в любом случае Посейдон был в войне на стороне ахейцев, и пренебрегая запретом Зевса (в момент, когда он отвлекся), предотвратил скорый окончательный разгром агрессоров и сожжение их кораблей, и даже готов был из-за них сразиться с братом своим, самим Зевсом. Возможно, Посейдон недолюбливал Одиссея, поскольку тот был протеже Афины, а с Афиной бог морей находился в ссоре, однако, по общему мнению древних авторов (и Нолан ему следует), гнев Посейдона Одиссей снискал позже Трои – после того, как ослепил циклопа Полифема.
По словам Кончаловского, он, прочитав перед съемками гомеровский эпос, решил, что «Одиссея» – это поэма «о вожде и племени». Однако сам фильм (произведение бывает глубже смыслом, чем его создатель) своей фабулой и устами Посейдона в бушующем море говорит, что смысл странствий и страданий героя в том, чтобы понять, что «Без богов человек – ничто» (хотя, если судить по сюжету, именно боги и создают людям проблемы). Одиссей, в конце концов, после десятка лет мытарств это уразумел и смирил свою гордыню, признав себя одним из простых смертных[4]. Тем самым, следовательно, отказавшись быть героем.
Во всех версиях мифов и фильмов Одиссей не хочет идти на войну (даже сумасшедшим прикинулся, но был разоблачён), но нигде, кроме фильма Нолана, он не подчиняется воинскому призыву из-за страха перед Агамемноном. В «реальности» он вынужден исполнять свою клятву, данную им Менелаю ещё до женитьбы того на Елене, а самого Одиссея – на Пенелопе. Выполнять свою клятву, может быть, и неприятно, но достойно свободного человека, у Нолана же царь Итаки (и, согласно древним грекам, один из самых богатых людей «на районе») чуть ли не раб Темного рыцаря Агамемнона. При встрече с мертвым Агамемноном Одиссей называет его не только «мой царь», но и «мой господин», что немыслимо не только для гомеровского героя, но и вообще для свободного древнего грека.
В фильме Нолана практически нет богов. Хотя практически с первых кадров поминается «закон Зевса», закон гостеприимства, который, надо же, чтут из-за опасения обмана: обычный чужестранец может оказаться замаскированным богом. Иначе говоря, «закон Зевса», проходящий красной нитью через весь фильм, держится на подозрении в возможности обмана. Поминают Посейдона, который строит всяческие морские каверзы и в конечном итоге топит всех спутников Одиссея. Однако и Зевс, и Посейдон «лично» присутствуют лишь в виде явлений природы (стихийных бедствий). Живьем зритель несколько раз видит только Афину, совсем не олимпийского вида женщину в возрасте, про которую непонятно, богиня ли это, галлюцинация Одиссея или призрак зачем-то убитой в Трое, на его глазах жрицы[5].
В фильме Нолана нет героев – ни в гомеровском, ни в голливудском смысле (дистанция огромного размера от к/ф «Троя», который всё-таки о героях). Ни одного. Разве что, по словам Одиссея, «храбрейший юноша, которого я знал», то есть Синон (про которого зрителю известно, насколько он юноша на самом деле), оставшийся, чтобы сказать береговому патрулю, что деревянный конь – это дар Афине (за что дар – ему сказать не дали, а было бы интересно услышать).
Зато в фильме Нолана есть двойное дно. На первом дне – вполне себе традиционный голливудский либерализм, с осуждением ужасов войны и мерзости воли к власти, из-за которой ссорятся даже мать с сыном. И, конечно же, «у рабов нет выбора, они верны тому, за кем будущее» и т. п.
Под всем этим – ложь. Лгут все и всем, неоднократно, в том числе лгут самим себе. По меньшей мере, не договаривают. Не раз лжёт Одиссей, в частности своим раскаянием и почти что проповедью пацифизма на фоне горящей Трои, вскоре после этого убивая несколько десятков женихов Пенелопы. А до этого – убив полдюжины человек в храме(!) и устроив там пожар. А до этого, сразу после разграбления Трои, вошедшие в раж победители устроили набег на другой народ (у Нолана показаны какие-то горящие сараи), но тот собрался с силами и дал сдачи. Не слишком ли поздно заговорила совесть за Трою у Одиссея? Или ему нужно было оправдаться перед женой за столь длительное отсутствие?..
Лжёт Кристофер Нолан своим фильмом и сентенциями в нём, в том числе советом совершить «прыжок веры», который Калипсо (постаревшая Шарлиз Терон вместо вечно юной нимфы), живущая в насквозь дырявом шалаше, даёт на прощание Одиссею: «Оставь власть, оставь борьбу, и просто живи». Киношный Одиссей воспринимает это буквально и с блаженным (если не сказать «идиотским») выражением лица ложится на кучу досок, которую лишь по недоразумению можно назвать «плотом», расслабляется и засыпает. В какой-то момент может показаться, что он утонул, но тут же мы видим его очнувшемся на берегу родной Итаки (причем остров он узнаёт только после слов сидящей рядом Афины, так, что возникает подозрение, что ему всё это снится, как в фильме Нолана «Начало»).
Темнит режиссёр, заставляя Одиссея мучиться виной за то, что ахейцы своей военной хитростью с конём якобы «нарушили закон Зевса» (и рецензенты фильма повторяют эту чушь). Этот закон, согласно неоднократным разъяснением в фильме, есть закон гостеприимства, а о каком гостеприимстве между троянцами и ахейцами могла идти речь на десятом году осады? В «канонической» версии истории с Троей сам Одиссей на пиру у феаков просит поэта рассказать:
…Как было
С помощью девы Афины построен был конь деревянный,
Как его хитростью ввел Одиссей богоравный в акрополь,
Внутрь поместивши мужей, Илион разоривших священный…»(Гомер. Одиссея, VIII, 495–500).
Но даже если принимать версию, показанную Ноланом, что конь – это дар ахейцев Афине, то как должны были бы поступить троянцы, узнав об этом? Им следовало бы оставить статую на месте, в крайней случае сжечь (в оригинале были и такие предложения от горожан), но не тащить в город, как свой военный трофей, тем самым оскорбляя Афину, так что разгром города может восприниматься как расплата – боги Олимпа в том, что касается уважения к ним, шутить не любили.
Впрочем, можно представить такую версию событий, в которой трюк с деревянным конём (занимающим много места в фильме), будет не военной хитростью, которой стоит гордиться, но подлым обманом, которого древние греки, пожалуй, могли бы и стыдиться, а потому так лаконично о нём рассказывают, явно что-то скрывая. А именно, убедившись за десять лет осады в невозможности взять крепость обычными способами, ахейцы, следуя хитрому плану Одиссея (который ему подсказала Афина), предложили троянцам заключить мир, а в качестве дара (символа мира) изготовили из досок разобранного корабля статую коня, поскольку Илион (Троя) славился в древнем мире своими конями. Не прислушавшись к предостережению Лаокоона, жреца Аполлона (бог, который в войне был на стороне Трои), жители втащили статую в город, за что вскоре и поплатились. Поскольку Зевс считался хранителем порядка и мира, и следил за соблюдением клятв, вероломство ахейцев, действительно, является нарушением «закона Зевса», только не в отношении гостеприимства, а относительно мирных договоров.
Истина в фильме Нолана, если и открывается, то имеет вид отвратительный, как сын бога циклоп или свиньи Цирцеи, ужасный, как масса мертвецов на пустынном берегу, или катастрофический, как пылающий в безлунной ночи и рушащийся город.
В итоге – лживый фильм про всеобщую ложь.
Август 2026
[1] «Рок властвует над смертными и богами. Никому не уйти от велений неумолимого рока. Нет такой силы, такой власти, которая могла бы изменить хоть что-нибудь в том, что предназначено богам и смертным». – Кун Н.А. Легенды и мифы Древней Греции. М.: «Public Domain», 1922. – С. 12.
[2] В «Одиссее» (1997) Андрея Кончаловского темнокожей была нимфа Калипсо (все остальные актеры – белые). Её играла первая темнокожая «Мисс Америка» (1984) Ванесса Уильямс, но она была мулаткой со сложным составом крови, включая даже финскую. Нионго – стопроцентная кенийка.
[3] Якобы чтобы «почтить своих [погибших] людей». Странный мотив. Не станем придираться, что в фильме показывают могилы погибших воинов, c доспехами вместо обелисков, хотя по обычаям древних греков мертвых сжигали (а доспехи стоили немалых денег; в частности за доспехи погибшего Ахиллеса сражались между собой Одиссей и Аякс), но про обычай почитания на Западе вообще неизвестно никому. В оригинале мифа Одиссей был обязан искупить вину перед Посейдоном: взять весло и идти до тех пор, пока не придёт в страну, где не знают, что это такое, не знают про море, и там принести Посейдону жертву.
[4] В одном из эпизодов фильма Нолана обычно немногословная Афина отчитывает Одиссея за повышенное чувство ответственности, по ходу упрекая в гордыне, попытке стать выше богов. Однако это настолько притянуто за уши, и настолько не вяжется с внешностью и никакой игрой Мэтта Дэймона, что просто повисает в воздухе.
[5] В эпизоде казни жрицы Афины Нолан как бы повторяет, выворачивая наизнанку, столь же нелогичный эпизод в фильме Кончаловского с мальчиком посреди битвы. Откуда там мальчик мог взяться?..
Редакционный комментарий
Последний фильм Кристофера Нолана, конечно, требует обсуждения, и мы благодарны нашему постоянному автору, философу Владимиру Никитаеву за то, что он такое обсуждение начал. Версия о том, что греки заключили мир с троянцами и своей провокацией с деревянным конем мир нарушили, попытавшись потом скрыть свое вероломство, заслуживает внимания и подробного рассмотрения. Мы никогда ранее не встречались с подобной трактовкой, а она, несомненно, имеет право на существование. Автор убедительно доказывает, что греки не могли нарушить законов гостеприимства, но вот нарушить клятву дружбы они, тем не менее, были в состоянии. Кто знает, может быть это и есть разгадка всей мировой истории, начавшейся попранным миром и победой, вырванной обманом!
Обсуждение
Об авторе: Владимир Никитаев
Пишите нам свое мнение о прочитанном материале. Во избежание конфликтов offtopic все сообщения от читателей проходят обязательную премодерацию. Наиболее интересные и продвигающие комментарии будут опубликованы здесь. Приветствуется аргументированная критика. Сообщения: «Дурак!» – «Сам дурак!» к публикации не допускаются.
Также Вы можете присылать нам свое развернутое мнение в виде статьи или поста в блоге.
Чувствуете в себе силы, мысль бьет ключом? Становитесь нашим автором!
